Ботаник, привыкший, что объекты его изучения не представляют опасности для крупных позвоночных, подчинился с явным облегчением.

Баррикада содрогалась, рассыпаясь под давлением снаружи. Двое матросов на ее краю с трудом удерживали равновесие, выкрикивая что-то неразборчивое. Горшенин пытался навести порядок среди малодушных. Еще несколько человек металось, выбирая места для стрельбы. Короче говоря, в лагере царил полнейший беспорядок. «Интересно, — мелькнуло в голове у геолога, — если бы через баррикаду ломился носорог, люди вели бы себя бы так же глупо?»

Затем баррикада рухнула.

Стоявшее за ней животное выглядело настолько невероятно, что Обручеву захотелось протереть глаза. Общими очертаниями тела оно походило на крокодила и бегемота одновременно: широко расставленные колоннообразные лапы, раздутое брюхо, длинный чешуйчатый хвост. Спину твари покрывали костяные бляшки, тоже приводившие на память крокодилов; над крестцом они срастались в единый щит. Но не это поразило геолога. Над лопатками животного росли состоявшие из того же материала, что и бляшки, впечатляющие рога — их-то Обручев и принял издалека за коровьи. Три пары похожих рожек, только поменьше, украшали шею, два ряда коротких шипов тянулись параллельно позвоночнику по бокам до самого хвоста. Клювастая башка, обсыпанная костяными пирамидками, покачивалась из стороны в сторону; бессмысленные глазки ворочались в орбитах. Тварь открыла пасть — геолог разглядел в ней мелкие острые зубы — и, прицелившись, откусила ветку сухого хвоща. Проглотила, не жуя (ну да, сообразил геолог, она и не может жевать). Потянулась за следующей.

— Пошла вон! — обиженно заорал рослый матрос, протянув тварь по хребту куском каната. Зверюга даже не обернулась. — Пошла! Вашбродь, — обернулся он к ученому, — да что с ней, скотиной такой, делать?! Весь забор сожрет, иродина!

Обручев хотел сказать, что прежде всего скотину не стоит злить: на вид она была никак не меньше носорога, только по сложению своему гораздо более приземиста, так что кончики спинных рогов колыхались аккурат на уровне глаз геолога. Кроме того, челюсти, способные враз перекусить местный хвощ, который с трудом поддавался топорику (умаявшись рубить их на строительстве баррикады, матросы, по совету ботаника Комарова, просто выдергивали хвощи с корнем), могли отхватить полруки с той же легкостью — лишь бы в клюв влезло.

Но тут животное, получив по спине лопатой, решило, что с него довольно. Угрозы со стороны шумных мелких обезьян оно не чувствовало, но суета отвлекала, не позволяя заметить приближения действительно опасных хищников. Отодвинув бронированным плечом остатки баррикады, оно двинулось дальше. Прямо через лагерь.

К счастью, даже куцых мозгов рептилии хватило, чтобы не ломиться сквозь палатки. Их животное обходило, неспешно и аккуратно… а потом сметало взмахами длинного сильного хвоста. У кострища зверь замер на миг, раздувая бока — принюхивался, потом решительно развернулся и потрусил прочь, отвлеченный запахом дыма.

— Да что же это такое! — Подбежавший Горшенин растерянно поводил дулом ружья, не зная, куда целить. — Куда ее бить-то?!

— В глаз, — меланхолично отозвался Никольский. — Как белку.

Боцманмат попытался исполнить совет буквально: шагнул к животному и упер ствол в костяной валик над глазом. Тварь мотнула головой, и «трехлинейка» отлетела вместе с Горшениным.

— Да не трогайте вы ее! — взорвался Обручев. — Вы же видите: она идет к берегу. Пройдет лагерь насквозь и двинется дальше.

— А может, все-таки… того? — предложил боцманмат, отряхиваясь. — Мяса-то сколько!

— Только не в лагере! — отмахнулся геолог. — Представляете, что будет, если хищники набегут на запах крови? Ограда сломана…

— Ей, скотине, спасибо скажите, — проворчал боцманмат, опуская винтовку.

— А я бы предложил ее привязать, — отстраненно заметил Никольский. Выражение его лица заставило геолога подумать о смирительной рубашке. И чем бы ее заменить. Что за притча — всякому, кто замещал в лагере должность медика, самому тут же требовался лекарь…

— К колышку? — саркастически переспросил Обручев.

— К чему-нибудь, — отмахнулся зоолог. — Она же совершенно ручная, разве вы не видите? Людей не боится.

— Я бы на ее месте тоже не боялся, — хмыкнул Горшенин. — Не зверь, а просто крейсер на ножках. Крокодила броненосная.

Никольский решительно шагнул к зверю, стараясь не подвернуться под удар хвоста или острие спинного рога, и шлепнул животное по раздутому пузу. Тварь отозвалась утробным урчанием и скрипом.

— Очень странно, — растерянно пробормотал зоолог, проводя ладонями по грубой пластинчатой шкуре. — Очень…

Зверюга качнула спинными шипами и перешла на быстрый шаг. Двигалась она неуклюже: передние лапы были явно короче и семенили быстро-быстро, пока бронированный купол крестца торжественно колыхался в такт поступи задних. Впереди была ограда, но животное это не смутило. Зажмурившись и не сбавляя шага, «крокодила» прошла баррикаду насквозь.

— Ско-ти-на! — взвыл получивший колючей веткой по лицу матрос. — Твою мать!..

Вырвавшись из лагеря на свободу, где не сновали вокруг людишки, ящер немного успокоился. Чего нельзя было сказать о двух немецких офицерах, только что выбравшихся из шлюпки. Потому что когда на тебя прогулочным шагом движется ящерица величиной с бегемота, это не способствует крепости нервов.

— Что за?.. — проговорил старший немец. Младший потянул из кобуры пистолет и замер, сообразив, что против такой махины его оружие — не более чем пугач.

Обручев понял, что спасать положение придется ему. Забежав вперед, он встал между шлюпкой и броненосным зверем и, обратившись про себя ко Всевышнему и всем святым, пнул зверя в мягкую складку под челюстью.

Чудовище замерло.

— Пошла прочь! — повелительно крикнул геолог и пнул ящера снова, ожидая, что острые кромки клюва сейчас оттяпают ему ногу.

Ничего подобного не произошло. Животное недовольно заворчало и побрело прочь, вдоль берега, разочарованно помахивая хвостом и время от времени склоняя голову, чтобы подобрать пучок водорослей.

— Прошу прощения за неудобство, господа, — обратился геолог к гостям. — У нас… э… тератавр удрал.

Двумя днями раньше

В пещерном лагере наблюдательных приборов не имелось. Бинокль капитана и старая подзорная труба остались где-то на шхуне, а вернее всего — на дне морском. Единственный уцелевший глаз Поэртены послужил им неважной заменой: в рассветной дымке, да на фоне темного неба боцман мало что сумел разглядеть — две мачты, две трубы, орудийные башни в носу и корме. А настойчивые вопросы Колчака добавили к уже сказанному одну лишь смутную догадку-воспоминание: «Где-то я его видел раньше». Большего филиппинец сказать не смог, хотя вспомни он о странном украшении на флагштоке гюйса, и гадания капитана прекратились бы тотчас. В 1908 году от Рождества Христова военные корабли с парусным вооружением имелись пока еще во флотах многих держав, но право носить копию ордена «Пур ле Мерит» заслужил всего лишь один.

На германской канонерской лодке «Ильтис» недостатка в превосходной оптике не наблюдалось, однако сигнальный костер там не заметили. По иронии судьбы, причиной тому стали останки «Фальконета», притянувшие к себе взоры сигнальщиков, вахтенного офицера и даже совершавшего утренний моцион по верхней палубе доктора Гельмута Хеске. Злосчастная шхуна даже в нынешнем прискорбном состоянии еще раз подвела свой экипаж.

Впрочем, окажись «Фальконет» первым разбитым кораблем, найденным германской канлодкой у новооткрытых берегов, возможно, и он бы послужил сигналом не хуже наспех разложенного костра. Но в четвертый раз наступать на одни и те же грабли было весьма сомнительным удовольствием.

— Значит, корпус разломан…

Сидевший на койке человек произнес это не как вопрос, а скорее, просто повторил вслух собственную мысль. Но стоявший напротив лейтенант счел необходимым уточнить:

— Совершенно верно, господин капитан.

— В таком случае… — После ночной вахты и всего лишь получаса сна мысли путались, заставляя делать паузы между словами. — Полагаю, нам нет нужды останавливаться и высылать на берег партию. Вряд ли там остались выжившие… или, — резко подняв голову, произнес капитан, — вы, Отто, считаете иначе?

— Шанс есть всегда, господин капитан. — Первый офицер канлодки отчего-то решил уклониться от прямого ответа. — Вопрос вероятности…

— Верно. И в данном случае вероятность потерять еще нескольких человек, обшаривая эти чертовы утесы, заметно больше. — Капитан помолчал и, убедившись, что возражений так и не последовало, добавил: — Следуем прежним курсом.

Первый офицер коротко кивнул и, развернувшись, вышел из каюты.

Корветтен-капитан Карл Нергер задумчиво уставился на закрывшуюся дверь и с трудом сдержал желание грязно выругаться.

В том, что между капитаном «Ильтиса» и его первым офицером пробежала не просто черная кошка, а целая стая здоровенных котов, трудно было назвать виновным кого-то конкретного. Вряд ли командовавший канлодкой до ноября Макс Ланс по своей воле оказался в госпитале Циндао. Равным образом командующий эскадрой вице-адмирал фон Керпер был совершенно прав, считая, что командовать стоящей на рейде канлодкой может и лейтенант цур зее, однако же для дальнего плавания с весьма ответственным заданием следует назначить на корабль более опытного капитана. Особенно когда «под рукой» имеется именно такой офицер — ветеран боя у форта Таку, знающий все закоулки корабля лучше, чем собственный карман.

Все это первый офицер понимал, однако при этом полагал — и имел к тому все основания, — что и сам бы справился с заданием ничуть не хуже Нергера. Когда же стало ясно, что «смелые» мечты Адмиралтейства об одном-двух клочках поднявшейся из пучины вулканической суши не имеют ни малейшего сходства с открывшейся им реальностью… тут-то лейтенант цур зее окончательно сломался. Нет, внешне все осталось по-прежнему — лейтенант все так же выглядел лощеным красавцем, живой рекламой кайзермарине и мечтой всех юных фройляйн, — но только внешне. Внутри же…

Далеко не каждый может остаться прежним, осознав, что упустил шанс, выпадающий раз в столетие. Новый материк, новый мир — все это теперь навсегда окажется связанным с именем другого, кому повезло лишь на малую толику больше. С одним именем.

Ибо память людская хранит лишь одного Колумба, а не всех, кто плыл с ним раздвигать края ойкумены.


— Позволите, господин кондуктор?

Прежде чем ответить, стоявший около бочки с водой «баковый аристократ» окинул цепким взглядом палубу «Манджура» — пустую в этот утренний час, за вычетом нескольких вахтенных, чье внимание было сосредоточено на бурунах прямо по курсу, и лишь затем медленно, словно нехотя, кивнул.

— Благодарствую, — подошедший, нагнувшись, раскурил от фитиля дешевую глиняную трубку и, выпустив первое облако дыма, тихо прошептал: — Поговорить бы нам, наконец, Сергей Константинович!

— Я же вам четко приказал, Николай, — так же тихо отозвался невысокий узколицый человек в шинели со знаками различия минного унтер-офицера, — до прибытия в порт никаких контактов между нами быть не должно.

— Так не видать что-то этого вашего порта, доктор! — с неожиданной злостью выдохнул Николай. — Случись чего, даже за борт не сиганешь — если морские чудо-юды не схарчат, так на суше точно в клочки разорвут, не успеешь и шагу ступить. Я тут послушал этого боцмана страхолюдного, так он, Сергей Константинович, такие вещи рассказывает, что прям чувствуешь, как сердце в пятки проваливается.

— Не знал, — задумчиво произнес «доктор», — что вы настолько свободно владеете английским.

— Так я ж с детства в порту, — торопливо начал оправдываться Николай, отчего-то испугавшийся интонации старшего товарища, — вот и нахватался. За своего, конечно, не сойду, но матросский говор с пятого на десятое разбираю. Да и боцман ихний тоже не бог весть какой оратор, только и знает, что божью маму через слово поминать.

— Вы не волнуйтесь так, право же… — Мнимый унтер замолчал, ожидая, пока мимо пробежит один из вахтенных. — Спокойнее, спокойнее.

— Да спокоен я, Сергей Константинович!

— А чего тогда кулаками размахиваете? — усмехнулся «доктор». — И вообще, не нравится мне ваш вид, Николай.

— Это ж в каком таком смысле «не нравится»?!

— В самом прямом, внешнем, он же медицинский. Мешки под глазами, цвет лица. Спите, должно быть, вполуха, чтобы во сне лишнего не сболтнуть?

— Сергей Константинович, — обиженно начал Николай, — я к вам для совсем другого разговора подошел. Мы с этой экспедицией попали, словно кур в ощип, и что делать, я уж прямо не знаю…

— На самом деле все не так уж и страшно, — неожиданно весело произнес «доктор». — Подумайте лучше, в каком воистину революционном предприятии нам выпало принять участие. Нынешнее наше плавание, вне всякого сомнения, станет историческим событием, сравнимым по значению разве что с путешествием Колумба, с него начнут отсчет новой эпохи Великих Открытий. Представьте только: пройдет каких-нибудь три-четыре века, и никто, кроме кучки пыльных книжных червей, не будет помнить имена нынешних императоров и президентов, а пушки с «Манджура» будут стоять в музее какой-нибудь республики Колчакия и служить приманкой для толп туристов обоих миров. А где-нибудь рядом, под стеклом, окажется и ваша бескозырка — бесценный раритет, выкупленный за немыслимые деньги. Признаюсь вам, Николай, я уже лет двадцать как оставил наивные юношеские мечты попасть в анналы, так сказать, через парадный вход храма науки, а не через наш, черный… а оно, как любит говорить мой сосед по каюте, «вона как хитро повернулось-то».

— Наука — это, конечно, хорошо, — упрямо произнес Николай. — Но, Сергей Константинович, мы-то сюда заявились не науку двигать. Ежели «Манджур» после всех здешних открытий обратно во Владивосток воротится, как тогда быть? Нас же небось в кандалы закуют раньше, чем на якорь станем.

— Это, — возразил «доктор», — маловероятный исход. Если писарь не проболтается, а он, судя по всему, замазан крепко, и не только в нашем деле, то искать двух бомбистов на борту возвращающегося из экспедиции корабля никому и в голову не придет. Логика-с… мы бы и сами здесь не оказались, знай заранее, куда именно уходит «Манджур». Нет, Николай, я уверен, встречать нас будут не с наручниками наготове, а с оркестром, цветами, салютом, ну и всем прочим, что в таких случаях положено.

— Ну да, — оживился Николай, но почти сразу же вновь помрачнел. — Так ведь и эти, с ящиками своими набегут… фотографы. Как нащелкают нас в разных своих ракурсах, так и все, уж на тыщу-то народу непременно найдется какой-нибудь ушлый и памятливый жандарм, что догадается наши портреты по разыскным спискам проверить.

— А вы не лезьте под самые объективы, — посоветовал «доктор», — и проблем с ними не будет. Опять же, можно перед самым возвращением что-нибудь придумать для маскировки… к примеру, лоб о комингс рассадить или зубами заболеть. И то… наверняка господ репортеров более всего будет привлекать наш бравый капитан или господин Обручев. Простых же матросов, как мы с вами, разве что снимут разок общим планом, что, учитывая качество газетной печати, даже самому глазастому сыщику вряд ли даст повод озадачиться.

— Так-то оно, конечно, так… — протянул Николай, у которого после слов «доктора» опасение ушло, сменившись легким чувством обиды, — нашего брата матроса всегда затереть норовят, это вы, товарищ Щукин, совершенно правильно подметили.

— Подумайте вот о чем, — добавил «доктор». — Помните, как чествовали экипаж «Варяга»? В нашем случае прием будет ничуть не менее восторженным. А между тем «варяжцев» принимал в Зимнем дворце сам император. Понимаете?

— Понимаю, — одними губами прошептал Николай, явственно стекленея взглядом. Вместо узкой палубы он сейчас видел узорный паркет Георгиевского зала, где вдоль замершего строя неторопливо шел ЦАРЬ. Все ближе, ближе… вот уже совсем рядом, принимает из рук склонившегося свитского генерала очередную побрякушку, и в этот момент Николай вскидывает «браунинг» и жмет на спуск — раз, другой, третий…

— Вижу, вас тоже впечатлили открывшиеся перспективы…

— А вы, значит, — Николай сглотнул набежавшую слюну, — считаете, что у нас может появиться шанс?

— Шанс есть всегда. — Поднявшись, «доктор» принялся осторожно вычищать свою давно погасшую трубку. — Вопрос лишь в вероятности. Нам с вами выпал довольно уникальный… но пока… пока наша первейшая задача — всячески способствовать успешному завершению экспедиции. Очень, знаете ли, — помрачнев, закончил он, — не хочется попасть в историю как пример первой неудачной попытки открытия Нового Света.

Двумя месяцами раньше

Простой обыватель, доведись ему оказаться в этой комнате, навряд ли смог бы угадать, чем занимаются находящиеся в ней двое.

Старший — среднего роста, по возрасту ближе к сорока, наверное, был бы принят за преуспевающего доктора или инженера. В пользу первого говорило наличие на спинке стула обычного, что называется, штатского сюртука вместо мундира, в пользу второго — отсутствие на столе пациента. Житель более просвещенной страны, возможно, добавит в список возможных профессий еще и ученого. Но для Российской империи это еще был слишком нетипичный образ, с которым шелковая жилетка — и особенно выглядывающая из ее кармана платиновая часовая цепочка — явно дисгармонировала. Внимательно присмотревшись, российский обыватель ввернул бы разве что предположение о «немецких кровях». Больно уж аккуратно-выверенным был как весь облик старшего: от тщательно зачесанных волос на макушке до лакового блеска стоящих в углу туфель, — так и его движения. Это — по мнению все того же обывателя — явно вычеркивало из списка занятий денежные дела, ибо звание купчины на Руси предполагало известную широту души, а не выглаженные до бритвенной остроты стрелки брюк.

Второй находившийся в комнате представлял собой куда более простую загадку, ибо и выглядел заметно проще. Косоворотка и потертый пиджак, поперек лба след от пристроившегося на углу стола мятого картуза, но при этом отметин близкой и постоянной дружбы с зеленым змием не видать, присутствует некая живость — все это почти безошибочно указывало на фабричного мастера средней руки, из «выбившихся наверх».

Все эти предположения были, конечно же, весьма далеки от истины. Указать же на нее могли б разве что разложенные на столе детали, но еще в начале работы «немец» приказал «мастеру» накрыть их газетой — именно во избежание стороннего взгляда. Приказ этот был встречен с недоумением — комната, где происходило действие, располагалась на втором этаже окраинного дома и окнами выходила на тайгу, — но исполнен тотчас же и беспрекословно, так же как прочие распоряжения «доктора». Которых было не так уж много: по большей части «доктор» обходился жестами, а то и без них — когда «мастер», словно ассистент при операции, заранее держал наготове нужный инструмент или деталь.

Однако как раз «доктор» и нарушил этот выверенно-механичный ритм.

— Ну-с вот, почти готово, — выдохнул он, кладя на стол продолговатую трубку с коротким шнуром на конце. — Можно сказать, почти готово. Причем заметьте, Николай, сегодня, — выдернув из кармашка часы, «доктор» щелкнул крышкой, — всего за каких-то четверть часа управились. Рекорд-с.