«Да когда же ты выдохнешься, проклятая? — мысленно обратился ученый к своему скакуну. — Чтоб ты замертво пала. Чтоб ты ногу сломала. Чтоб тебе дракон голову откусил».
Эту мысль сменила другая: даже если все желания сбудутся прямо сейчас — что потом? Он окажется посреди враждебной равнины, без оружия, неведомо где…
Геолог чуть приподнял голову. Солнце светило в правую щеку. Получалось, что бешеная скотина несет его почти туда, куда бы и хотелось, — в сторону нового лагеря, лишь немного забирая южнее.
И тут его озарило.
Иногда бывает так, что две проблемы в сумме решают одна другую. Да, он не может спрыгнуть с несущегося динозавра и не сумеет выбраться живым с просторов Земли Толля… но если проклятая ящерица добежит до русско-немецкого лагеря, ее пристрелят часовые. А оттуда уже можно будет выслать на подмогу оставшимся на месте вчерашнего боя Горшенину и Тале охотников и носильщиков.
Осталось только придумать, как сбить тупоголовое животное с курса.
Единственным инструментом для этого оставалась веревка.
Уздечка.
Упираясь всем телом в спинной гребень ящера, геолог изо всех сил потянул за веревку, оттаскивая морду ящера налево. Тварь уперлась, замотав уродливой башкой, но для этого ей пришлось сбавить ход и — о чудо! — немного податься в сторону, чтобы избавиться от назойливого давления. И еще немного. И еще.
— Вперед! — прохрипел Мушкетов пересохшим горлом, чувствуя, что скакун начинает уставать. — Вперед, тварь! Н-но!
Тикбаланг заверещал пронзительно и хрипло, прибавляя ходу.
Деревья расступились, выпуская зверя и его наездника на равнину. Солнце плеснуло в глаза текучим золотом, брызгаясь под напором ветра. Мимо проносились приземистые кусты, увешанные тяжелыми гроздьями невзрачных ржавых шишек. Над горизонтом, в сказочной дали, маячили голые вершины срединного хребта островной гряды.
Геологу уже начинало казаться, что его безумный план увенчается успехом. До лагеря не могло оставаться больше пары-тройки верст — в моменты, когда валкая иноходь ящера прерывалась особенно длинным прыжком, Мушкетову мерещилось вдалеке что-то, чему не было места на мезозойском просторе, смутное пятно на зеленом фоне. Он еще раз дернул за веревку, поправляя курс невиданного скакуна.
И тут ящер закричал снова, мотая на ходу головой. К зверю словно вернулись свежие силы: чудовище прибавило скорости, припадая к земле грудью и загребая мох передними лапами.
Из зарослей по правую руку вынеслись, раскинув крылья, три стимфалиды.
До этого Мушкетову казалось, что его скакун мчится с предельно возможной для динозавра скоростью, сравнимой с несущейся галопом лошадью, — и даже это достижение казалось ему фантастическим для тяжеловесных зверей мелового периода. Ящеры были огромны, ужасны, могучи… но не слишком быстры. Обручев на его месте не совершил бы такого просчета. Только теперь геолог понял, насколько ошибался. Тикбаланг несся из последних сил, задние ноги ходили, точно паровозные шатуны, а стимфалиды нагоняли.
Раскинув передние лапы, хищники парили над равниной, едва не отрываясь от земли в стремительном броске. Вряд ли им под силу было бы поддерживать такой темп долго, но сейчас расстояние между ними и добычей сокращалось на глазах.
Все исчезло для геолога, кроме бьющего в лицо ветра и хриплого скрежета за спиной. Стимфалиды перекликивались немецкими голосами, обходя потерявшего соображение тикбаланга с обеих сторон — две справа, третья слева, две отвлекают внимание, третья готовится к броску. Так гонят измученного лося волки в заснеженном лесу. Вот только добыча пернатых тварей была гораздо крупней какого-то сохатого. Царапающий душу скрип разбился какофонией многоголосого щебета. Полуобернувшись, Мушкетов увидел, как взвивается перед стремительным броском вожак маленькой стаи, раскинув когтистые лапы.
На размышления не было времени. Геолог действовал инстинктивно, повинуясь велению казацкой крови, и, хотя в руках у него не было шашки — да и не учился он рубить лозу, — удача оставалась на его стороне. Опершись одним коленом о жесткую холку, он встретил стимфалиду пинком прямо в ощеренную пасть. Крыльные когти полоснули по лодыжке, располосовав штанину и кожу под ней, но тварь не удержалась, отлетела назад под удар плоского, негнущегося хвоста.
Оставшиеся две стимфалиды взвизгнули хором. Мушкетов ожидал, что твари отстанут, раз охота не задалась, но те продолжали мчаться рядом, не отставая. Неужели у них хватит выносливости не догнать, так загнать ящера? Или просто они не в силах быстро сменить тактику?
Одна из хищниц повернула голову, встретилась взглядом с притулившимся на холке у великана человеком. Зрачки полыхали расплавленным золотом. Нет, понял геолог. Их ведет мстительная злоба. Они не отступятся, пока не добьются своего — или не лягут, обессилев вконец.
И в этом есть своя польза, понял геолог. Потому что твари гонят тикбаланга туда, куда направил его сам Мушкетов, — в направлении лагеря. А там их встретят пулями.
Мощные лапы тикбаланга на бегу отбивали рваный ритм цыганской пляски. Соскальзывали с чешуйчатого гребня окровавленные руки, и одна мысль билась в голове геолога: только бы продержаться, только бы не повиснуть на проклятой веревке приманкой для кровожадных тварей.
Лагерь виднелся впереди — высокая баррикада из вывороченных кустов, рассеченная узкими проходами, похожими на бойницы. Мушкетов дернул за узду, пытаясь отвернуть своего скакуна, но тот, обезумев от ужаса, несся прямо на стену. Геолог не знал, что хуже — если тварь попытается перепрыгнуть преграду, сбросив седока, или попытается протаранить ее. Но ему не оставалось ничего иного, как держаться крепче. Стимфалиды, начавшие было отставать, рванулись вперед.
До тикбаланга дошло, что вперед дороги нет, лишь когда до баррикады оставалось с полсотни метров. Ящер резко взял влево, едва не затоптав упорхнувшую с пути стимфалиду. Вторая поднырнула под великанский хвост. Их мерзкий щебет звучал у самых пяток геолога. Вот-вот одна из тварей соберется с духом для решительного прыжка, и тогда Мушкетову останется лишь уповать на фортуну. Или приготовиться к рукопашной схватке, зубами и когтями, с тварью, намного лучше наделенной и тем и другим, на спине бегущего динозавра.
А потом загремели выстрелы, сливаясь в очередь.
— Что вы там высматриваете так внимательно, Александр Михайлович? — спросил Обручев, поднимая голову.
Геолог так увлекся разбором и каталогизацией образцов, что лишь через полчаса заметил, что его товарищ сидит в одной позе, не сводя взгляда с нависающих над палаткой ветвей местной магнолии.
— Тш, — цыкнул Никольский, не оборачиваясь. — Спугнете.
— Кого? — вполголоса поинтересовался Обручев, пытаясь рассмотреть, о ком идет речь.
— Козодоя, — ответил зоолог коротко.
— Да вы шутите!
От фауны Нового Света можно было ожидать всяких чудес, но пока что настоящих птиц ученые здесь не видели. Как, впрочем, и настоящих млекопитающих — похожее на крысу существо, покусившееся на немецкие запасы провизии и убитое бдительным поваром, оказалось сумчатым, а в брюхе пухлобокой землеройки, точившей корни под одной из палаток, обнаружились при вскрытии неотложенные яйца.
— Меня вчера смутил наш революционер, — пояснил Никольский. — Говорил: матросы несколько раз видели мельком козодоев. Я начал приглядываться, и вот… смотрите.
— Ничего не вижу, — признался Обручев, придвигаясь поближе.
— На вон той толстой ветке, у самого ствола, — показал зоолог. — Почти сливается с корой.
— Все равно не… Подождите!
Приплюснутый нарост на ветке пошевелился.
— Сейчас я его… — пробормотал Никольский, напрягаясь. — Есть!
Обручев заметил в руках товарища сачок для ловли бабочек, только когда белый муслиновый мешочек поймал в полете сорвавшееся с ветки существо. Послышался сдавленный писк, но зоолог уже накрыл бьющуюся в складках добычу для надежности еще куском ткани.
— Вот теперь ты от меня никуда не денешься, — с удовлетворением промолвил Никольский.
— А что вас так привлекло в этом… козодое? — поинтересовался геолог. — Мы уже немало видели здешних не вполне птиц… как бы их наречь, не думали еще? Ornithoides? Paraves?
— Последнее будет получше, но по-русски звучит неудачно. Что за слово такое — «параптицы»?
— Нептахи, — хмыкнул Обручев. — Но вы не ответили.
— Ну, если вы не заметили, перед нами вовсе не птица. И даже не, э, нептаха. — Никольский лихо щелкнул пальцем по шевелящемуся комку ткани. — Не трепыхайся! Да, о чем это я? Сейчас распутаю нашего пленника, и сами увидите, какая нам интересная добыча попалась.
Он осторожно запустил руку под складки.
— А главное, — продолжал он, — она живая, и я надеюсь сохранить ее в таком виде до самого возвращения. Понимаете ли, Владимир Афанасьевич: рисунки, кости, заспиртованные образцы — это прекрасно, но разве не лучше ли было бы доставить в Петербург живое подтверждение нашим словам? Если, — добавил он справедливости ради, — мы найдем, чем кормить это существо. Насекомоядные обычно хорошо переносят неволю… Как думаете, что со мной сделают господа офицеры, если я начну выращивать мясных червей?
Геолог поморщился.
— Как бы в таком случае нашему «Манджуру» не повторить судьбу одного броненосца с Черноморского флота, — ответил он. — Ну, показывайте ваше чудо… в перьях. Или без перьев.
— Как бы оно меня за палец… — озабоченно пробормотал Никольский. — Ну, смотрите.
Жестом фокусника он сдернул муслиновый сачок. На тыльной стороне его ладони трепыхалось, пытаясь вырвать из человеческих пальцев заднюю лапку, престранное животное.
Конечно, это была не птица. В первый момент Обручеву показалось, что перед ним летучая мышь. Только попавшая под паровой каток. Потом он понял свою ошибку. Это существо и к млекопитающим не могло иметь отношения, невзирая на мягкую серо-бурую шерсть, покрывавшую все его тельце, за исключением самых краев кожистых перепонок. Вдоль хребта тянулись две темные полосы, сливаясь вместе черной кисточкой хвоста.
— И впрямь чудо, — довольно заметил зоолог. — Какой красавец, гляньте только.
— Но ведь это птерозавр, — осторожно промолвил Обручев.
— Именно! — Никольский сиял, как начищенный пятак. — Крылатый ящер. Хотите сказать, что мы уже наблюдали сордесов вблизи и даже вскрывали?
Геолог кивнул, не сводя взгляда со зверюшки. Существо упорно стремилось вырваться из рук, но не дергалось отчаянно, как можно было бы ожидать, а потягивалось всем телом размеренно, как живой метроном.
— И тем не менее это крохотное создание гораздо интереснее огромных сордесов, — заключил Никольский. — Вот оно как раз представляет собой эволюцию в действии.
Обручев молча поднял брови.
— Судите сами, — пояснил зоолог. — Мы видели множество разнообразных… нептах, помилуй меня боже, привязалось слово! И все они были небольшого размера: самым крупным, пожалуй, можно считать ихтиорниса. Встречали также птерозавров нескольких видов. Все они были огромны и весьма схожи обликом и образом жизни. Объяснение такой картине я вижу только одно: птицы, еще не развив свои преимущства полностью, уже начали вытеснять птероящеров в те ниши, откуда выбить их будет не так легко — например, крупных крылатых охотников и падальщиков. Существо, которое мы так своевременно поймали, должно быть, реликт тех времен, когда птиц еще не существовало и за насекомыми охотились хищники другого рода. Смотрите, как здорово оно приспособлено к воздушной охоте!
На взгляд Обручева, мохнатое создание было приспособлено к тому, чтобы пугать впечатлительных барышень, хотя было в нем и своеобразное очарование, свойственное мелким пушистым зверюшкам. Огромные темные глаза смотрели жалобно — пока не замечаешь, что в них нет ни единого проблеска мысли. А уж когда существо приоткрывало широкую жабью пасть, шевеля перистыми усиками и обнажались мелкие острые зубы, всякая симпатия умирала напрочь.
— Насчет отсутствия крупных птиц вы не совсем правы, — заметил геолог. — В канзасских отложениях сантонского яруса — середины верхнего мела, — исследованных Маршем, найдены остатки гесперорниса, своеобразного мелового пингвина: нелетающий рыбоядный… хм. А ведь вы правы. С трудом могу представить себе ныряющего птерозавра. Птицам проще эволюционировать в плавающие формы, в то время как летательная перепонка не годится для ныряния и с трудом позволит оторваться от воды. Мы же видели, что сордесы хотя и выхватывают добычу из моря, но волн при этом крыльями не задевают.
— Вот вам и срез эволюционного процесса, — отозвался Никольский. — Когда более гибкая группа начала вытеснять менее гибкую, но процесс еще не завершился. Эти милейшие создания будут существовать до тех пор, пока существует их добыча — крупные сетчатокрылые, и пока… — он сбился, формулируя мысль, — пока неспециализированные птицы не станут более эффективными охотниками на эту добычу, чем достигшие предела приспособления птероящеры.
Он помолчал.
— Совершенство в эволюции — это не вершина. Это глубина падения.
— Тогда почему все живое тянется к нему? — спросил Обручев, вглядываясь в черные капельки звериных глаз.
— А почему все на свете падает вниз? — ответил зоолог вопросом на вопрос. — То, о чем мы говорили с товарищем Щукиным, — принцип наименьшего действия в применении к биологии.
Он рассеянно погладил птероящера по мохнатой спинке. Животное не обратило на это внимания, поглощенное попытками вырваться.
— А тебя, — ласково проговорил зоолог, обращаясь к своему пленнику, — мы с почетом доставим в столицу. Такой обширной аудитории, как будет у тебя, не знала ни одна дива. Тебя будут изучать выдающиеся биологи, тобой станут восхищаться монархи и аристократы. Спой, светик, не стыдись…
Тварь пискнула, будто по заказу.
— Ах ты моя прелесть! — восхитился Никольский.
— Ей бы клетку подыскать, — напомнил практичный геолог. — Или ящик. Вы же не собираетесь пригреть это существо на груди?
— Пригревать его не надо, — отозвался зоолог, — оно теплокровное. Но запереть стоит непременно. А то до сих пор нам, Владимир Афанасьевич, фатально не везло с живыми образцами. Ихтиорнису свернул шею наш… товарищ.
Обручев сглотнул. Он до сих пор отказывался верить, что Мушкетов погиб, потерявшись на просторах Земли Толля, хотя шансов на то, что юноше удастся выжить посреди равнины, кишащей смертельно опасными хищниками, почти не было.
— Сордеса оглоушил лейтенант Злобин. Крысожабу я, хм, упустил сам. Скунса-полосатика мы ловить побоялись. Теперь бы это чудо-чудище довезти в целости.
— Нам бы самим в целости до дому добраться, — проворчал Обручев. — Пока что статистика не на нашей стороне. А затею со взятием на абордаж вражеского корабля я иначе, как безумием, и назвать не могу.
Коротко вскрикнул немец-часовой, один из немногих: вместе с Колчаком и Леттов-Форбеком к заливу ушли почти все боеспособные моряки из обоих лагерей. Остались в основном раненые. А потом над лагерем прогремела пулеметная очередь.
Никольский от неожиданности разжал пальцы, и тварь в его руке увидала свой шанс. Отчаянным рывком она взмыла в воздух, совершила издевательский пируэт над головою опешившего зоолога и с яростным писком унеслась.
— Положительно не везет вам с живыми образцами, — немилосердно заключил Обручев, поднимаясь на ноги. — Однако стоит глянуть, что там творится. Не иначе стимфалиды опять напали. Вот же упрямые твари!
— Я упрямей, — пообещал Никольский, с ненавистью глядя вслед упорхнувшему «козодою». — Господом Богом клянусь, я доставлю в Россию хотя бы одного живого динозавра.
Очередь смела первую стимфалиду, словно метлой, разметав фонтаном крови и перьев. Вторая шарахнулась, потом бросилась обратно, к добыче, и в этот момент напуганный выстрелами тикбаланг оступился.
Казалось, будто все происходит очень медленно. Нелепо вскинув мощную заднюю лапу, зверь повалился набок, еще продолжая стремительный бег, одновременно проскальзывая по мягкому стланику и мучительно выворачивая жесткую горбатую шею… и Дмитрий Мушкетов падал вместе с ним, не в силах вырвать руку из веревочной петли.
Геолога сорвало со спины ящера, швырнуло кувырком через голову, спиной в колючий зеленый ковер. Мушкетов попытался вскочить, но проклятая уздечка тянула к земле. Ему удалось перевернуться на колени, опершись о жесткий загривок тикбаланга, — несчастное животное даже не пыталось встать, тяжело вздымая бока. Дернул за веревочную петлю, но нет, проклятая манила намертво застряла у ящера в зубах. Ученый поднял голову — и натолкнулся взглядом на дикий взгляд стимфалиды.
Тварь стояла в четырех шагах от него. Пестрые лапы-крылья были раскинуты, обнажая алые полосы по внутреннему краю маховых перьев. Желтые глаза смотрели пронзительно и безжалостно. Подергивались когтистые пальцы, задние лапы рвали подушки мха. Жесткий длинный хвост сек воздух, сбивал высоко торчащие бурые стробилы каких-то споровых. Сквозь острые зубы сочилось сдавленное гудение осатаневшего кларнета.
Пулемет замолк — должно быть, стрелок боялся задеть человека или его загнанного скакуна. Мушкетов ждал, что вот сейчас грянет гром и проклятая тварь повалится с пулей в брюхе на зеленый ковер, но шли мгновения, а выстрела не было. Стимфалида перевела взгляд на открытое, беззащитное горло тикбаланга.
— Пошла прочь! — заорал Мушкетов, надсаживаясь.
Он подался вперед, раскинув полы рваной шинели.
— Прочь! Вон! Убирайся!
Это моя добыча.
Хищник вытянул вперед длинную шею, почти упираясь чешуйчатым рылом в лицо человеку. Золотые глаза моргнули. Геолог краем сознания понимал, что твари стоит поднять лапу, ударить, и внутренности вывалятся из его распоротого живота на поживу стервятнику. И в то же время зверь-птица разом потеряла ореол сверхъестественной жути. Всего лишь хищник — смертельно опасный, необыкновенный, лютый. «Она может убить меня, — мелькнуло в голове. — Но опозориться страхом я могу только сам».
— Пошла прочь! — повторил он сквозь зубы.
Стимфалида отшатнулась, занося для удара костяной нож-коготь.
Четыре выстрела прозвучали в унисон. Пули дырявили жилистое, тощее тело насквозь, кровь текла из ран, но стимфалида устояла на ногах. Тварь обернулась к своим убийцам, и в глазах ее вновь заполыхала такая жгучая, сверхъестественная ненависть, что Мушкетов на миг устыдился своей отваги. Невозможно было не разделить столь сильное чувство, даже когда ненависть зверя-людоеда направлена на тебя самого.
Потом выстрелы зазвучали снова, вразнобой. Расплавленное золото померкло. Тварь пошатнулась и медленно осела в обагренный мох.
Уходящий вдаль тератавр походил на валкую баржу. Впечатление усиливалось тем, что над спиной ящера белели паруса: зацепленный за рога кусок парусины, на котором, вместо носилок, собирались доставить в лагерь мичмана Шульца. Если того, конечно, еще не загрызли звери.
— А вам, молодой человек, я категорически советую не геройствовать, а все же отдохнуть, — хмуро заметил доктор Билич, затягивая бинт. — Одиссея вроде вашей и более привычного к авантюрам человека могла потрясти до нервного истощения.
Мушкетов пожал плечом — вторым, ушибленным при падении, он старался не шевелить.