Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Внушая ужас врагам, но еще больше — своим, она повсеместно насаждала волю Всевышнего, объявив прочих богов вне закона. Именем Великого Инквизитора пугали детей, попасть в лапы инквизиторов означало неизменные муки, а зачастую — гибель.

Впрочем, и в самом сердце Церкви, ее Священной инквизиции, было неспокойно. Великий Инквизитор Иоганн IV, жестокий и коварный интриган, стоявший у истоков взлета этого апологета веры, сам оказался мишенью для черной зависти собственных сподвижников. Верхушка инквизиции задумывала ни много ни мало переход власти в Империи от светской власти к Церкви. А значит, Великий Инквизитор, таким образом, становился бы полновластным правителем Империи.

Это сулило гораздо большее, нежели духовное служение. Такая власть способна вскружить голову даже самым набожным служителям, тем более что многие из них видели себя единственно верными носителями воли Всевышнего.

Таких становилось все больше. И отец Себастьян не был исключением.


Помощник Великого Инквизитора неторопливо шел по мрачным коридорам Магистрата. Немногие встречные монахи и рядовые инквизиторы испуганно жались к стенам, боясь встретиться с ним взглядом. Зловещее здание Магистрата больше напоминало тюрьму, чем резиденцию первого лица Церкви. Пламя масляных светильников по стенам дрожало, исходя удушливым чадом, придавая строгому интерьеру еще больше пугающей таинственности.

Но не эта аскетическая обстановка заставляла мрачнеть отца Себастьяна. Куда больше его беспокоили люди.

Люди, с их жалкими страстями, мелочными желаниями и смертными телами. Жалкие существа, способные притом легко разрушить грандиозное здание Веры, веками отстраиваемое во имя Всевышнего.

Но он, Себастьян, не допустит катастрофы.

Ведь в руках у него нити, которыми можно играючи управлять сильными мира сего — при известном навыке, разумеется. Но главная сила в другом.

В знании, которое пока имеется у него одного. И пока это знание не станет достоянием толпы — оно будет помогать ему в восхождении к высотам власти.

Во имя Всевышнего, разумеется. Да пребудет во всем его воля, да ниспошлет он благословение своему верному рабу Себастьяну…

…Покои Великого Инквизитора охранялись столь тщательно, что даже его верному помощнику пришлось дожидаться, пока суровые стражи из числа наиболее преданных послушников не осмотрят его лицо, будто видят впервые, не изучат перстень инквизитора на тощем пальце и пергамент с массивной печатью.

Тем временем вернулся посланный с докладом послушник и, склонившись, смиренно сообщил:

— Его святейшество ждет вас, брат мой…

Отец Себастьян сдержанно кивнул и вступил на территорию священных покоев.

Обстановка здесь разительно отличалась от хмурого монашеского стиля других помещений. Не было, правда, и излишней пышности. Но мрачная роскошь, царящая в зале для аудиенций и кабинетах Великого Инквизитора, приводила в замешательство визитеров и смущала умы помощников.

«Все дело в роскоши, недостойной духовного лица, — мрачно думал отец Себастьян. — Великий Инквизитор уже вообразил себя Императором».

Такая поспешность некоторым виделась признаком слабости, хотя, глядя на Самого, никто даже и думать не мог о подобном. Просто брали на заметку.

Инквизиторы — жестокие и мстительные люди, ведь им каждодневно приходится сталкиваться с ложью, ересью, происками магов и демонов, сохраняя при этом истовую веру в единственно верного бога. Себастьян прекрасно понимал, с кем имеет дело. А потому старался выглядеть самым лояльным и преданным помощником главы Церкви.


Великий Инквизитор Иоганн IV восседал в огромном кресле, спинка которого, черного дерева, покрытая церковной символикой и цитатами из Писания, высилась над головой мрачной башней, с вершины которой с подозрением взирал на вошедшего лик Всевышнего. Рядом стоял столик на изогнутых ножках, заваленный бумагами, придавленными толстым, с серебряным переплетом, томом. Мерно струился песок огромных песочных часов: Великий Инквизитор умел ценить время. Его святейшество изучал бумаги, и не нужно излишней проницательности, чтобы понять: большинство из них — доносы. Причем в большей части доносы членов братии друг на друга.

— Ваше святейшество… — Отец Себастьян скрючился в поклоне.

Не отрываясь от чтения, Великий Инквизитор небрежно протянул руку. Себастьян приблизился и припал губами к пухлым пальцам, унизанным перстнями.

Он каждый раз чувствовал унижение и злобу, целуя руку этого самодовольного интригана: ведь только в нем, Себастьяне, воплощается истинная воля Всевышнего, и место в этом кресле по праву принадлежит ему!

Но даже мускул не дрогнул на бледном лице. Слишком важны его цели, чтобы давать волю эмоциям.

— С чем пожаловал, брат Себастьян? — мощным баритоном поинтересовался Великий Инквизитор.

Этот голос был одной из причин стремительного взлета отца Иоганна, некогда рядового инквизитора в затерянном провинциальном городке. Его проповеди заставляли трепетать сердца простых прихожан, и братья-священники считали его чуть ли не новым пророком. Убеждением и угрозами отец Иоганн пробился на вершину церковной иерархии, умело подчинив себе инквизицию и вдохнув в нее зловещий огонь очищения.

И этому голосу больше всего завидовал отец Себастьян. В своих темных мечтах он нередко представлял себе, как в темной пыточной калеными щипцами вырывает этот ненавистный язык…

— В Магистрат доставили странных чужестранцев с окраин Империи. Пленивший их ассасин утверждает, что прибыли они со стороны упавшей звезды…

— Упавшая звезда… — отрывая взгляд от бумаг, произнес Великий Инквизитор. — Похоже на пророчество.

А Иоганн по-прежнему проницателен! Единственный минус столь высокого положения — это бесконечная отдаленность от источников достоверной информации и необходимость полагаться на сведения, получаемые от помощников. В свою очередь, помощники, действуя от имени Великого Инквизитора, обладают всей полнотой его полномочий.

Глупо не пользоваться таким преимуществом.

— Поверенный мой, брат Ферре, тоже так считает… — кивнул Себастьян.

В таких скользких вопросах лучше всего ссылаться на нижних чинов — с них меньше спрос, да и избавиться от них проще — если возникнет такая необходимость.

И главное — ни в коем случае не указывать истинный источник сведений.

Пока его святейшество сам не узнает о том, что сказала Пророчица…

Если к тому времени все еще будет в живых.

— Что ты намерен предпринять, брат мой? — прищурился Великий Инквизитор.

— Как обычно — допрос с пристрастием, — ответил отец Себастьян. — Мы извлечем из них все, что они знают. И даже чуть больше — знаете, как это иногда случается…

Оба негромко рассмеялись.

Старая шутка — про показания, данные под пытками. Как известно, сведения, полученные при допросе с пристрастием, бывают двух видов: те, что нужны для установления истины, и те, что сгодятся для суда. Инквизиторские палачи, увлеченные любимым делом, зачастую путали эти два вида, превращая допросы в кровавый фарс.

— Безусловно, — отсмеявшись, сказал Великий Инквизитор. — Только стоит подумать: не лучше ли будет использовать чужестранцев в своих интересах? Если они действительно явились из-за моря, значит, в Невендааре они лица новые. А это полезно для шпионажа и других деликатных поручений…

Себастьян прикусил губу: проклятый старик будто читал его мысли! Надо как можно скорее покончить с ним, пока он не вник в коварные замыслы собственного помощника…

Но вслух сказал:

— Вы, как обычно, смотрите на пару шагов вперед, ваше святейшество. Какая интересная мысль — использовать чужестранцев в наших целях! Действительно, сделай мы из них наших лазутчиков — трудно будет понять, откуда веревочка вьется. Ведь у них — чистое прошлое и готовые легенды… Вы — просто мастер комбинаций, ваше святейшество!

— Да, да… — благосклонно улыбнулся Великий Инквизитор.

Падкость на лесть — вот одна из его главных слабостей, с которыми не место во главе Священной инквизиции.

— Разрешите действовать по высшей ступени тайны? — проговорил Себастьян.

Великий Инквизитор на миг задумался.

Высшая ступень тайны означает устранение всех свидетелей. В том числе — конвойных, что доставили пленников, и инквизиторов, которым предстоит вести допросы. Такой расход людского материала требует серьезного обоснования.

— Хорошо, — решил Великий Инквизитор. — Действуйте по своему усмотрению. Но не забудьте поставить меня в известность о результатах…

Отец Себастьян склонился, с трудом сдерживая довольную улыбку.


Посреди пустынного внутреннего дворика стояли в ожидании два сквайра, и скучала, рассевшись на земле пара рядовых стражников. Последним вернули проигранные вещи, и теперь они не являли собою столь позорное и жалкое зрелище, как по прибытии в Магистрат.

Внезапно старший из сквайров насторожился:

— Друг мой, не кажется ли вам странным, что нас столь долго задерживают здесь?

— Так и есть, почтенный друг мой, — кивнул второй и с прищуром огляделся. — Эту затянувшуюся тишину я нахожу более чем зловещей.

— Не считаете ли вы, что имеет смысл открыть себе выход оружием? — продолжил старший.

— Не могу отвергать такой возможности. Ибо…

Второй сквайр не успел договорить: прямо перед ними, насквозь пробитые длинными стрелами, повалились стражники.

— Стреляют из бойниц, — невозмутимо сказал старший сквайр. — Боюсь, что Всевышний по нам соскучился…

— Для меня было бы честью предстать перед Всевышним в вашем обществе! — сказал второй.

В следующий миг оба со звоном выхватили мечи. И тут же, со свистом рассекая воздух, замелькали стрелы. Оба ловко увертывались от попаданий, младшему удалось даже перерубить пару стрел прямо на лету. Зато досталось одной из лошадей — стрела попала ей в круп. Обезумев, лошадь металась по дворику, пока не собрала в себя еще несколько беспорядочно мечущихся стрел и не упала замертво.

Сквайры со всех ног бросились к воротам. Как и положено воинам, они не боялись смерти, но были готовы дорого продать собственные жизни.

Но что стоит храбрость против коварства? Навстречу бегущим метнулось нечто, куда более тяжелое и неуловимое, чем пущенная из лука стрела. И старший сквайр болезненно вскрикнул и повалился на спину, словно отброшенный ударом крепкого кулака. С трудом приподнялся на локте, осматривая себя.

Из широкой груди его торчал массивный арбалетный болт.

— Это подло… — прохрипел он. — Друг мой…

В следующий миг второй рухнул рядом — лицом вперед. Точно такой же болт, попав ему в затылок, торчал острием из глаза.

— Измена!.. — прошептал старший и повалился замертво.

Мертвая рука продолжала крепко сжимать рукоять меча.

Как и подобает воину Империи.

Глава восьмая,

в которой несчастные герои знакомятся с кухней инквизиции и не находят ее аппетитной

Понятия не имея о сгущающихся вокруг нас тучах, мы брели по темному коридору в сопровождении четырех огромных рыхлых верзил, которых язык с трудом поворачивался назвать монахами. Хотя, возможно, отъесться до столь впечатляющих размеров было своеобразным видом послушания. Двое шли позади нас, двое — впереди, сверкая выбритыми макушками, смиренно сложив на животах мощные руки. Но я ни на миг не сомневался: задумай мы что — эти четверо свернули бы нас в бараний рог, вдавив в каменный пол своими необъятными телесами.

— Куда нас ведут? — поинтересовался Грош.

— Не велено разговаривать, — лениво, высоким голосом сказал один из шедших позади.

— Мы есть хотим!

— Не велено, — повторил верзила.

— Я сейчас свалюсь от усталости — придется вам меня тащить! — не унимался мой приятель.

— Не доводи до греха, — повторил верзила, и в голосе его послышалась угроза.

Я хотел было поинтересоваться, куда дели мою сумку и лютню, но прикусил язык: терпение этих увальней могло и лопнуть.

Коридор извивался, уходя куда-то вниз, и, наверное, вел в подземелье. Из стен торчали чадящие факелы, от которых было больше удушливой вони, чем света, и я даже обрадовался, когда нас втолкнули в просторное помещение с покатыми сводами и грубыми колоннами по центру.

Впрочем, радость моя была недолгой.

Я, конечно, никогда не видел подобного и в своих наивных фантазиях даже представить себе не мог, что такое существует в действительности. Все, что я знал, — это жуткие истории, поведанные бродячими рассказчиками. Но то, что они рассказывали, вполне могло быть обыкновенными страшными сказками — теми, что разбавляют скучную повседневность, заставляя почем зря леденеть кровь и колотиться сердце.

Но вот они, перед глазами, — эти страшные сказки в виде вбитых в стены крючьев, свисающих на цепях кандалов, кошмарных деревянных устройств, о назначении которых даже думать не хотелось. Вот она, пылающая жаровня и все мыслимые виды клещей, разложенных рядом. Вот потемневшие колодки с дырами для рук и головы, а вот — небрежно брошенная на лавку железная маска с воронкой, торчащей изо рта. Ради Всевышнего — зачем изо рта торчит воронка, что туда можно вливать?!

— Тихо, тихо… — Я почувствовал, как Грош ободряюще хлопает меня по плечу. Наверное, последнюю фразу я выкрикнул вслух.

— А это по случаю, — сказал незаметно приблизившийся человек, поднимая маску и любовно поглаживая ее. — Когда — воду, когда — кипящее масло, а когда и расплавленное олово…

Был он столь же громаден, как и наши сопровождающие, но этим обязан не слою сала, а в могучим мышцам. Облачен он был лишь в длинный кожаный фартук и кожаные перчатки. Здоровяк был совершенно лыс и весь лоснился от пота.

Я сразу почувствовал царящий здесь удушливый запах — смесь вони человеческой плоти и страха. С потолка капала вода, но мне показалось, что это — капли человеческой крови.

Монахи оставили нас, удалившись и прикрыв за собой низкую, но чрезвычайно крепкую дверь. А лысый громила ласково, по-отечески, обхватил нас за плечи и легко потянул за собою. Подвел он нас к деревянной скамье и ловко сковал наши ноги деревянными колодками — так, что я даже ничего не почувствовал, но понял: встать отсюда я не смогу. Пока этого не захочет этот тихий, но вместе с тем жутковатый человек.

Не сразу я заметил перед собой грубый деревянный стол, за которым скучал человек в монашеском одеянии. Ему, очевидно, было прохладно: на голову он накинул мешковатый капюшон и зябко потирал руки, время от времени протягивая их к толстой оплывшей свече в грубом подсвечнике.

— Сейчас, сейчас! — заверил нас человек. — Подождите немного, скоро придет брат экзекутор — и начнем!

— Да мы, собственно, никуда не торопимся, — заметил Грош. — Но, может, вы объясните, что с нами хотят сделать?

— С вами? — задумался человек. — Хм… Я не в курсе дела. Это смотря по какому делу вы у нас проходите. Видите ли, я просто писарь, мне не докладывают. Но ежели, скажем, вы по верноподданническому доносу сюда попали — ясное дело, начнут с дыбы. Ежели с подачи императорского шпиона, тут, естественно, без клещей не обойтись. Ну а если вас уличили в преступлении против веры, в колдовстве или алхимии — тут уж на усмотрение брата инквизитора, сами понимаете…

— Вот влипли… — тоскливо протянул Грош. — Это все ты: «За вдохновением, за вдохновением!»

— Вот еще! — возмутился я. — А кто мне предлагал объединиться для совместного грабежа?!

— Любезные, убедительно вас прошу — не начинайте, пока брат экзекутор в пыточную не подошел! — взмолился писарь, выхватывая из-за уха гусиное перо. — У меня ж бумаги нет, чтобы записать все! И чернила закончились!

— Вот и мучайся! — мстительно сказал Грош. — Всевышний все видит — отправит тебя в ад, к Проклятым, за эдакую работу!

— Не отправит, — заверил писарь. — Мне по службе ежемесячная бесплатная индульгенция положена за вредность…

Неизвестно, сколько бы мы еще препирались, если бы не заскрежетала обитая железом дверь и в пыточной не появился невысокий худощавый человек в монашеской одежде, но с каким-то свисающим с шеи массивным знаком на толстой цепи. Он подошел к столу, со стуком водрузил на него огромную чернильницу и положил рядом стопку бумаги.

— Скучаешь, брат писарь? — спросил он без особого, впрочем, интереса.

— Как тут не заскучать, без дела-то! — подобострастно осклабился писарь.

— Эй, любезный, — вежливо обратился к пришедшему Грош. — Это какая-то ошибка. Зачем мы здесь?

Вошедший не обратил на нас ни малейшего внимания. Обстоятельно усаживаясь на грубый стул с отполированной спинкой, он снова обратился к соседу:

— Как новая келья, брат писарь?

— Благодарение Всевышнему и вам, почтенный брат экзекутор! — расплылся в улыбке писарь. — Где это видано, чтобы писарю — отдельная келья! Благодарствую!

— Отпустите нас! — взмолился я. — Мы и вправду ничего не знаем! Это недоразумение!

— Мы мирные путники! Менестрели мы! — чуть ли не пропел Грош. Признаться, очень убедительно.

Но экзекутор даже глазом не моргнул. Он казался совершенно непробиваемым.

— Служи прилежно, брат писарь, и я буду ходатайствовать, чтобы тебя взяли в ученики…

— Как это великодушно с вашей стороны!

— Походишь с годик в учениках, а там, глядишь, станешь полноправным охотником на ведьм. Ну а дальше все от тебя зависит…

Смотреть на восторги писаря было невыносимо. Происходящее настолько не вязалось с романтической картиной Невендаара, которую выстроил я в своем сознании, что все это, казалось, происходит не со мной. Неунывающий Грош тем временем становился все более мрачным, и это казалось мне особенно дурным признаком. Представить, что с нами будет дальше, я просто не мог — ум отказывался впускать в воображение ужасные картины.

— Что ж, — сказал экзекутор, — начнем, помолясь…

— Хвала Всевышнему! — сложив руки лодочкой и воздев очи к закопченному потолку, проблеял писарь. — Помоги нам, грешным, в нашем праведном деле, спаси души этих несчастных грешников и открой их уста, дабы услышали мы их слова и смогли отличать правду от происков лукавого…

— Хвала Всевышнему, хвала… — довольно формально бросил экзекутор.

И впился в нас взглядом маленьких черных глаз. Странное дело — при всей пугающей колкости этого взгляда он показался мне совершенно пустым. Наверное, так смотрят не на живых людей, а на камень, когда в голове нет никаких мыслей. Или когда думают о чем-то другом, только не о том, на что глядят. А может, этот человек настолько привык смотреть на закованных в колодки испуганных узников, что они просто перестали казаться ему живыми людьми.

Я тут же представил себя мертвым и брошенным истлевать в холодном подземелье. Ничего не поделаешь, воображение поэта — опасная штука. Мне вдруг стало настолько страшно, что я лишился чувств.

…Очнулся от потока ледяной воды: надо мной стоял тот самый лысый палач, на этот раз — с деревянной лоханью в руках.

— Ну! Ну, друг! — проворчал он. — Рано ты решил в обморок падать.

И поведал экзекутору:

— Слабенький он какой-то…

— Все у нас горазды слабенькими прикидываться, — усмехнулся экзекутор. — Видать, искусный лазутчик, раз мастер эдакие притворства чинить!

— Я не лазутчик… — слабо проговорил я. — И притворяться вовсе не мастак…