logo Книжные новинки и не только

«Кодекс 632» Жозе Родригеш Душ Сантуш читать онлайн - страница 2

Knizhnik.org Жозе Родригеш Душ Сантуш Кодекс 632 читать онлайн - страница 2

— Мандаринским диалектом китайского! — выкрикнул штатный остряк.

Все дружно засмеялись.

— Самаритянским, — покачал головой Томаш.

— Выходит, тот парень был настолько добр, что научил его своему языку, — продолжал герой дня, ободренный благосклонностью публики. — Ну, тот, который добрый самаритянин.

Последовал новый взрыв хохота.

— Давайте поспокойнее, — призвал профессор, полагая, что бурное веселье не способствует усвоению знаний. — Летом тысяча восемьсот четырнадцатого года Янг скопировал таблицы Розетского камня. Его внимание привлекла одна вещь. Часть иероглифов была обведена круглой рамкой, которую принято называть картушем. Янг решил, что в картуше заключено нечто очень важное. В греческом тексте в этом месте шла речь о фараоне Птолемее, и было логично предположить, что рамкой обвели имя фараона. Это был огромный шаг вперед, настоящий прорыв. Янг рискнул предположить, что надпись в картуше вовсе не идеограмма, а фонетическое письмо. — Томаш начертил на доске прямоугольник

. — Если в картуше действительно написано имя императора Птолемея, значит, первый символ соответствует первой букве имени, букве «п». — Профессор нарисовал справа от прямоугольника полукруг, обрезанный снизу
. — Стало быть, второй символ обозначает букву «т». — Томаш добавил к полукругу силуэт лежащего льва
. — Этот лев не что иное, как буква «л». — Следующий символ состоял из двух параллельных линий, сходящихся углом 
. — А это «м». — Затем последовали два вертикальных значка, напоминавших лезвия
. — Ну а это «и». — Ряд завершал значок, похожий на предыдущий, только недорисованный
. — Последний символ означает «ос». — Томаш повернулся к студентам. — Видите? — Он прочел вслух, ведя вдоль ряда знаков указательным пальцем: — П, т, л, м, и, о, с. Птлмиос. Птолемей. — Студенты глядели на своего преподавателя с обожанием. — Сейчас нам известно, что Янг почти не ошибался. — Томаш спрыгнул с кафедры и вплотную приблизился к первому ряду. — Вот этим, друзья мои, и ограничивается роль Розетского камня. — Он подождал, пока информация уляжется у них в головах. — Это был только первый шаг, очень важный, спорить не буду, но впереди оставалось еще море работы. Томас Янг нуждался в подтверждении своей гипотезы. Он взялся за картуш из Карнакского храма с именем Береники, царицы из династии Птолемеев. К несчастью, Янг решил, что такая транскрипция годится лишь для имен иностранного происхождения, поскольку Птолемеи были греками, потомками Александра Македонского, и не стал заниматься другими надписями. Кодекс, который он начал составлять, не продвинулся дальше нескольких знаков.

— Я не поняла, — перебила толстушка, — почему Янг не стал продолжать? Решил, что фонемами можно записать только иностранные имена?

Профессор помедлил, формулируя ответ.

— Видите ли, это как с китайским, — проговорил он наконец. — Кто-нибудь знает китайский?

По рядам прошелестел смешок.

— Отлично, уж не знаю, почему, но китайским никто из нас не владеет. Ничего страшного. Всем известно, что у китайцев принято идеографическое письмо, когда каждый символ соответствует не звуку, а понятию. Главный недостаток такого типа письменности в том, что для каждого нового слова приходится придумывать новое обозначение. Нам достаточно собрать слово из ограниченного набора знаков, а в китайском языке таких знаков были тысячи и тысячи. Как, по-вашему, они решили эту проблему?

— Выучили все наизусть… — хмыкнул кто-то.

— Фонетизировали свое письмо, — поправил Томаш, игнорируя вновь вспыхнувшее веселье. — Вернее, для старых слов оставили идеографику, а для новых сделали фонемами уже существующие символы. Возьмем для примера слово «Мозамбик». В кантонском китайском цифра три произносится как «зам» и обозначается тремя горизонтальными штрихами. — Он изобразил под отслужившими свое иероглифами соответствующий значок. — Когда китайцам понадобилось написать слово «Мозамбик», они поставили тройку на место второго слога. Видите? — Томаш удовлетворенно кивнул. — Янг решил, что с египетским языком приключилась та же самая история. Что египтяне приспособили для иностранных понятий известные символы. Ученый не сомневался, что исконно египетские слова записаны семаграммами и не стал тратить время на то, чтобы их расшифровать.

— И никто больше не пытался? — спросила толстушка.

— Конечно, пытался, — ответил профессор. — Появился другой ученый, француз Жан-Франсуа Шампольон. Он был весьма одаренным лингвистом, знал множество языков…

— И самаритянский тоже?

Последовал очередной взрыв хохота.

— Нет, но Шампольон читал на санскрите, зендском, коптском и пехлеви, не говоря уж о менее экзотических языках, так что было совершенно понятно, что рано или поздно он примется за египетские иероглифы. — Томаш снова посмотрел на незнакомку, гадая, кто она и что здесь делает. Новая иностранная студентка? И если эта девушка и вправду иностранная студентка, понимает ли она, о чем он говорит? Блондинка слушала очень внимательно, жадно внимая каждому слову. Она точно не уйдет отсюда, пока не научится читать иероглифы, решил Томаш. — Итак, наш приятель Шампольон взялся расшифровать картуши, до которых не дошли руки у Янга, и обнаружил в них имена Птолемея и Клеопатры. Ему повезло обнаружить еще один картуш, с именем Александра. К несчастью, все эти слова были иностранными, а ученый, как и его предшественники, считал, что их транскрипция не применима к египетскому языку. Все изменилось в сентябре тысяча восемьсот двадцать второго года. — Томаш сделал паузу, чтобы придать своей речи драматизма. — Когда Шампольон оказался в храме Абу-Симбел и воочию увидел надписи, сделанные задолго до греко-римского периода, надписи, в которых никак не могло быть иностранных слов. — Студенты слушали, затаив дыхание, они чувствовали, что профессор вот-вот подберется к самому главному. — Эти находки существенно упростили стоявшую перед Шампольоном задачу. Сравнив греческие картуши с более древними надписями, он понял, что египетское письмо вовсе не семаграфическое, как полагали его предшественники, а фонетическое. До разгадки тайны иероглифов ему оставался один шаг. Однако догадка ученого только усложнила задачу: как прочесть надписи на чужом языке, не зная его фонетики? — Томаш сделал красноречивую паузу, подчеркивая, сколь сложная задача стояла перед французским лингвистом. — Однако наш гениальный коллега не сдался и упрямо продолжал искать совпадения. Потратив немало сил и времени на этот кропотливый и бесплодный труд, он решил сосредоточиться на одном картуше. — Томаш нарисовал на доске четыре иероглифа и обвел рамкой

. Первые два иероглифа в этом картуше были незнакомыми, последние два встречались в словах «Птолемей» и «Александр». — Он указал на последний значок. — В картушах этот символ соответствовал букве «эс». Здесь Шампольону пригодился принцип, по которому были расшифрованы картуши Абу-Симбела. — Томаш подписал под каждым иероглифом аналог на латинице, поставив вопросительные знаки у первых двух символов. На белой поверхности доски это выглядело так: «?-? — с-с». Профессор многозначительно постучал кончиком пальца по вопросительным знакам и повернулся к студентам. — Двух первых иероглифов не хватало. Что бы это могло быть? Что они означали? — Томаш указал на первый из расшифрованных символов. — Круглый иероглиф с точкой посередине напомнил Шампольону солнце. Он попытался определить соответствующий звук, исходя из этой догадки. По-коптски «солнце» — ра. А что если первый иероглиф означает именно это? — Томаш заменил первый знак вопроса слогом «ра». — Что же теперь? Как разобраться со вторым неизвестным? Шампольон предложил самое простое решение. Он был готов поспорить, что в картуше начертано имя фараона. Имя какого фараона начинается на «ра» и оканчивается на «эс»? — Студенты молчали, выжидая. — И тут в голову ученому пришла идея, дерзкая, неожиданная блестящая. — Томаш сделал еще одну паузу, чтобы подогреть внимание аудитории. — А что если это «эм»? Томаш стер второй вопросительный знак и написал на его месте букву «эм». Теперь его студенты легко могли прочесть: «ра-м-с-с»; Профессор глядел на них с торжествующей улыбкой, сияющий и гордый, будто только что собственноручно разгадал тайну иероглифа.

— Рамсес.

Преподаватель объявил об окончании лекции, и аудитория наполнилась шумом. Студенты подхватывали сумки, собирали тетради и, оживленно болтая, направлялись к дверям. Несколько человек окружили профессора, чтобы задать вопросы.

— Профессор, — спросила худенькая девушка с каштановыми кудрями. — Где можно найти «Pr?cis du syst?me hi?rogliphique»? [«Краткий очерк иероглифической системы» (фр.).]

Речь шла о книге Шампольона, опубликованной в 1824 году; в ней лингвист подробно описал работу над расшифровкой иероглифов. Он писал о том, что древние египтяне говорили по-коптски, и опровергал распространенную гипотезу о семаграфической природе иероглифов.

— Могу предложить две версии, — проговорил Томаш, собирая свои бумаги. — В интернете или в Национальной библиотеке.

— А купить нельзя? Здесь, в Португалии.

— Насколько мне известно, нет.

Вежливо поблагодарив преподавателя, девушка уступила место строгой барышне в сером костюме, похожей на помощницу нотариуса.

— Профессор, я работаю и, к сожалению, не могу посещать занятия. Меня допустят до зачета?

— Да, приходите на последнюю лекцию.

— А какой это будет день?

— Понятия не имею. Сверьтесь с календарем.

— А что будет на зачете?

Томаш удивленно вскинул брови.

— Что вы имеете в виду?

— Там будут вопросы о древних письменах?

— А, нет. Будут практические задания. — Томаш рассеянно перебирал вещи. — Вам предстоит анализировать и расшифровывать тексты.

— Иероглифы?

— И их тоже, но не только. Вам могут достаться шумерские таблички, греческие изречения, тексты на иврите и арамейском или что-нибудь попроще, скажем, средневековый манускрипт или рукопись шестнадцатого века.

Девица раскрыла рот.

— И мне придется все это расшифровать?! — воскликнула она.

— Ну что вы, — усмехнулся профессор. — Только небольшие фрагменты…

— Но я не знаю этих языков… — прошептала огорченная студентка.

Томаш удивленно вскинул брови.

— Так ведь наш курс для того и существует, — он выразительно посмотрел на девушку, — чтобы учиться, верно?

Краем глаза профессор заметил, что прекрасная незнакомка присоединилась к стайке ожидавших своей очереди студентов; у него появилось смутное ощущение, что они где-то уже встречались. Между тем, работающая студентка явно передумала закатывать истерику, но и уходить не спешила; вместо этого она протянула Томашу листок бумаги.

— Вы должны это подписать, — сказала девица не терпящим возражений тоном.

Томаш недоуменно уставился на листок.

— А что это?

— Справка о том, что я пропустила работу, поскольку была на лекции.

Томаш наспех подмахнул справку, и в аудитории остались только две студентки, курчавая брюнетка и белокурая незнакомка, которая скромно отошла в сторону, пропуская смуглянку вперед.

— Профессор, получается, расшифровывать иероглифы все равно что разгадывать ребусы?

Ребус — это головоломка, в которой длинные слова разделены на слоги и буквенные сочетания, каждому из которых соответствует определенный образ. Слово «фасоль», к примеру, легко разделить на фа и соль. Изобразим вместо первого слога ноту, вместо второго нарисуем солонку, и получится классический ребус.

— Все зависит от конкретного случая, — проговорил Томаш. — В вопросах письменности египтяне не придерживались раз и навсегда принятых правил. Иногда они использовали гласные, а иногда обходились без них. Порой ставили эстетическое чувство превыше значения слов. И довольно часто прибегали к ребусам, когда хотели придать словам двойной, а то и тройной смысл.

— Как в случае с Рамсесом?

— Да, — кивнул Томаш. — Шампольон подходил к расшифровке картуша из Абу-Симбела именно как к ребусу. Слово «Ра», за которое он зацепился, чтобы вытянуть все остальное, оказалось заодно и буквой. Разумеется, имя фараона, которого подданные почитали как божество, ассоциировалось с солнцем не случайно.

— Спасибо, профессор.

— Не за что. До следующей недели.

И Томаш остался наедине с незнакомкой. Теперь он мог разглядывать ее, не таясь, хотя яркая, вызывающая красота девушки отчего-то смущала его; Томаш улыбнулся, и она охотно ответила на его улыбку.

— Привет, — сказал Томаш.

— Добрый день, профессор, — ответила девушка на почти безупречном португальском с легким, чарующим акцентом. — Я ваша новая студентка.

Профессор усмехнулся.

— Это я уже понял. Как вас зовут?

— Лена Линдхольм.

— Лена? — Томаш изобразил восторженное изумление, словно его собеседница назвала какое-то неведомое, экзотическое имя. — У нас, португальцев, это уменьшительное от Элены.

— Да, но дело в том, что я шведка.

— Шведка?! — воскликнул он. — Надо же. — Профессор лихорадочно копался в памяти, выискивая нужные слова. — Постойте, как же это… м-м-м… hej, trevligt att tr?ffas! [Привет, добро пожаловать! (шведск.).]

У Лены округлились глаза.

— Вы что… — Пришел ее черед удивляться. — Talar du svenska? [Вы говорите по-шведски? (шведск.).]

Томаш покачал головой.

— Jag talar inte svenska, [Я не говорю по-шведски (шведск.).] — сказал он с улыбкой. — Собственно, это почти все, что я могу сказать по-шведски. — И виновато пожал плечами. — F?rlat. [Извините (шведск.).]

Студентка глядела на него с искренней симпатией.

— Неплохо, совсем не плохо. Вы только слишком растягиваете слова, получается похоже на датский. А где вы учили шведский язык?

— Студентом путешествовал по программе «Интер-рейл» и провел четыре дня в Мальме. Я любопытный и легко схватываю все, что связано с языками, а набраться самых употребительных выражений труда не составило. Так что спросить «var ?r toaletten? [Где туалет? (шведск.)]» я мог. — Девушка хихикнула. — Hur mycket kostar det? [Сколько это стоит? (шведск.).] — Она снова рассмеялась. — ?ppelkaka med vaniljs?s. [Яблочный пирог с ванилью (шведск.).]

Шведка застонала, не в силах больше смеяться.

— Ох, профессор, не напоминайте мне про ?ppelkaka.

— Почему?

Она облизнула яркие полные губы стремительным движением язычка, которое показалось Томашу вызывающе сексуальным.

— Это такая вкуснятина! Мне их очень не хватает!

Профессор усмехнулся, пытаясь скрыть смущение: наедине со шведкой ему было не по себе.

— Но согласитесь, странно называть еду kaka.

— Называйте, как хотите, но это невообразимо вкусно, конечно, если готовить по всем правилам. — Красотка опустила длинные ресницы и снова облизала губы. — М-м-м… utm?rkt! [Вкуснота! (шведск.).] Обожаю!

Томаш представил, как она приближается к нему, впивается в его губы своим ярким ртом, ощутил, как ее тело трепещет в его объятиях. Стряхнув наваждение, сконфуженно закашлялся.

— Скажите… Элена…

— Лена…

— Ну да, Лена. — Томаш сомневался, что произнес имя девушки правильно. Впрочем, она его не поправила. — Скажите, Лена… А где вы так хорошо выучили португальский?

— В Анголе.

— В Анголе?

Шведка улыбнулась, продемонстрировав ровные, белоснежные зубы.

— Мой отец был там послом, я прожила в Анголе пять лет.

Томаш наконец сложил все бумаги в портфель и щелкнул застежками.

— Понятно. Вам там нравилось.

— Очень. У нас был дом в Мирамаре, а на выходные мы ездили в Муссуло. Это настоящий рай на земле.

— А где это, Муссуло?

Лена посмотрела на профессора с изумлением, словно впервые повстречала португальца, незнакомого с ангольской географией.

— Ну как же… В Луанде, конечно. Мирамар — это квартал, где мы жили, у моря, там еще старинный форт неподалеку. А Муссуло — райское местечко в восточном пригороде. Вы не бывали в Луанде?

— Нет, я вообще не был в Анголе.

— Жалко.

Профессор направился к выходу, жестом пригласив студентку следовать за собой. Оказалось, что Лена по крайней мере на три сантиметра выше Томаша; по его расчетам в ней было никак не меньше метра восьмидесяти. Плотный голубой свитер, очень шедший к синим глазам и золотистым, как у Николь Кидман, кудрям, изящно охватывал пышную грудь и тонкую талию. Томаш с немалым усилием заставил себя смотреть девушке в лицо, а не на бюст.

— Интересно, как вы попали на мою лекцию? — задумчиво проговорил профессор, пропуская девушку вперед.

— За это надо благодарить Эразма, — ответила шведка, выходя в коридор.

Томаш сгорал от стыда, но не мог оторвать взгляд от ее стройных, крепких бедер, обтянутых линялыми джинсами. Против воли он представлял ее обнаженной, любовался молочно-белой кожей, наверняка нежной и гладкой.

— Что? — переспросил он, проглотив слюну.

— Я участвую в проекте «Эразм», — пояснила Лена, обернувшись.

— А… В проекте «Эразм»?

— Ну да, «Эразм». А вы о нем не знаете?

Томаш покачал головой, тщетно пытаясь изгнать беса из своего ребра. Эта бесстыдная, откровенно чувственная красота несомненно была дьявольским искушением.

— Да, конечно… Проект… проект «Эразм». Ну, конечно… «Эразм». — Он наконец сообразил, о чем речь. — Точно, «Эразм»! Разумеется, я о нем слышал.

Шведка осторожно улыбнулась растяпе-профессору.

— Об этом я и говорю. Я здесь благодаря «Эразму».

Томаш наконец сообразил, каким образом в его аудиторию попала новая студентка. Проект «Эразм» был учрежден Евросоюзом в 1987 году для укрепления международных связей в сфере образования. Спустя четыре года, в 1995-м, он сделался частью более обширной образовательной программы «Сократ». Большинство иностранных студентов на факультете истории Нового лиссабонского университета были испанцы, что, вероятно, объяснялось близостью языков, хотя Томашу довелось принимать зачет у одного немца из Гейдельберга.

— Из какого вы университета?

— Из Стокгольмского.

— Историк?

— Да.

Они спустились на три этажа и оказались на шестом, в центральной рекреации. Налево начинались кабинеты преподавателей; Томаш направился на кафедру истории, на ходу доставая ключ, шведка шла за ним.

— А почему вы решили поехать в Португалию?

— По двум причинам, — ответила Лена. — Во-первых, из-за языка. Я неплохо знаю португальский и понимаю, о чем говорят преподаватели на лекциях. Вот с письмом дело обстоит хуже…

Профессор вставил ключ в замочную скважину.

— Если вам трудно писать по-португальски, пользуйтесь английским, никаких проблем. — Он повернул ключ. — Ну а вторая причина?

Шведка стояла у него за спиной.

— Я решила написать дипломную работу о географических открытиях. Сравнить маршруты викингов и португальских мореплавателей.

Томаш галантно распахнул перед девушкой дверь. В кабинете царил беспорядок, всюду валялись картонные папки, чьи-то заметки и фотокопии. Профессор и студентка уселись за стол, лицом к окну, откуда открывался довольно скучный вид на больницу Кабрал. Ее приземистые шестиэтажные корпуса виднелись сквозь голые мокрые ветки зимних деревьев. По чахлому парку бесцельно бродили пациенты в больничной одежде; врачи и медсестры в белых халатах сновали между корпусами; из только что подъехавшей «скорой» доставали носилки; молодой врач стоял под раскидистым дубом, то и дело поглядывая на часы.