logo Книжные новинки и не только

«Книга имен» Жозе Сарамаго читать онлайн - страница 5

Knizhnik.org Жозе Сарамаго Книга имен читать онлайн - страница 5

Женщина провела его в маленькую гостиную, чистенькую, тщательно убранную и обставленную во вкусе минувших эпох. Предложила стул, села сама и, не давая гостю задать новый вопрос, сказала: Я ее крестная. Сеньор Жозе ждал каких угодно откровений, но только не этого. Он явился сюда в качестве рядового чиновника, исполняющего приказы вышестоящего начальника и, следовательно, лишенного чего бы то ни было личного, и теперь следует убедить в этом и сидящую напротив хозяйку, а помимо того, ценой бог знает каких усилий — удержать губы, готовые разъехаться в улыбке блаженного довольства. Из другого кармана он извлек копию формуляра, долго глядел в него, будто проверяя уже внесенные туда имена, и наконец осведомился: А ваш супруг был крестным отцом. Да. А могу ли я и с ним побеседовать. Я вдова. А-а, и в этом невнятном восклицании было столько же искреннего облечения, сколько и фальшивого сочувствия, ибо одним противником стало меньше. Женщина сказала: Мы были с ними в хороших отношениях, ну, то есть ладили, можно даже сказать, дружили семьями, так что когда девочка родилась, нас и попросили в восприемники. Сколько же ей было лет, когда они переехали. Думаю, около восьми. Недавно вы говорили, что уж лет тридцать как ничего о ней не слышали. Ну да. Нельзя ли поподробней. Вскоре после того, как они съехали отсюда, я получила письмо. От кого. От нее. И что же она вам написала. Ничего особенного, все те немногие слова, которые восьмилетняя крошка может написать своей крестной матери. Сохранилось оно у вас. Нет. Ну а родители никогда вам не писали. Нет, никогда. Вас это не удивляло. Нет. Почему. Дело сугубо личное, и мне бы не хотелось об этом распространяться. Для Главного Архива ЗАГС нет личных дел, кроме тех, что стоят в нем на полках. Женщина взглянула на него пристально: Кто вы. Из предъявленного мною мандата вы сию минуту узнали, кто я. Вы сказали только, что вас зовут сеньор Жозе. Да, я — сеньор Жозе. Значит, вы можете задавать мне любые вопросы, а я ни о чем не имею права спросить. Спрашивать меня может только вышестоящий сотрудник Архива. Счастливый вы человек, раз можете хранить свои тайны. Не думаю, что это приносит счастье. А вы счастливы. Это к делу отношения не имеет, я ведь вам уже объяснил, задавать мне вопросы позволено только тем, кто выше меня по должности. А тайны у вас есть. Не буду отвечать. А я почему-то должна. Это в ваших интересах. Так что вы хотите узнать. Что это было за личное дело. Женщина провела ладонью по лбу, медленно опустила морщинистые веки и потом, не открывая глаз, ответила: Мама этой девочки подозревала, что у меня роман с ее мужем. А его не было. Был, и довольно долгий. Из-за этого они и переехали. Да. Женщина открыла глаза и спросила: Понравились вам мои тайны. Они интересуют меня только в связи с той, кого я разыскиваю, тем более что ни на что больше я разрешения не получал. И вам, значит, неинтересно, что было дальше. Как должностному лицу — нет. А как частному. Не в моих привычках лезть в чужую жизнь, сказал сеньор Жозе, позабыв про те сто сорок с чем-то чужих жизней, лежавших у него в шкафу, а потом добавил: Но без сомнения, ничего уж такого чрезвычайного не происходило, вы ведь сказали, что вдовеете. У вас хорошая память. Это непременное условие для того, кто хочет служить в Главном Архиве, вот мой шеф, к примеру, ну, просто чтобы вы имели представление, знает на память, ну, то есть помнит наизусть все имена, какие только есть и были, все имена и все фамилии. А зачем ему это надо. Память хранителя — это дубликат хранилища. Не понимаю. Дело в том, что мозг моего шефа, способный осуществить все возможные комбинации имен и фамилий, не только знает имена всех, кто жив, и всех, кто умер, но и может сказать вам, как будут звать всех, кто еще только родится отныне и до скончания мира. Вы, похоже, осведомлены лучше своего шефа. Да ну что вы, в сравнении с ним я ничто, пустое место, и потому-то он — главный хранитель, а я — так, младший делопроизводитель. И вы оба знаете мое имя. Ну да. Но он знает обо мне только, как меня зовут. Тут вы правы, разница в том лишь, что он знал его раньше, а я узнал, когда получил это поручение. Зато теперь так резво вырвались вперед, обойдя его намного, ибо вы сидите в моем доме, можете видеть мое лицо, стали первым за все эти годы, кто услышал от меня, что я изменяла мужу, и что еще нужно, чтобы убедить вас, что по сравнению с вами ваш шеф — просто невежда. Не надо так говорить, это нехорошо. Есть у вас еще вопросы. Какие вопросы. Ну, например, была ли я счастлива в браке после того, что случилось. Это не имеет отношения к делу. Подобно тому, как в голове у вашего начальника — все имена, к делу имеет отношение все, поскольку дело одного человека есть дело всех. Вы много знаете. Неудивительно, я долго живу. Мне самому уже пятьдесят, но рядом с вами я чувствую, что не знаю ничего. И не надейтесь, что от пятидесяти до семидесяти наверстаете. Так вам семьдесят. Немного больше. Итак, были ли вы счастливы после того, что случилось. Ах, значит, все-таки вам интересно. Я, видите ли, очень мало знаю о жизни других людей. Так же, как ваш хранитель и ваше хранилище. Весьма вероятно. Муж простил меня, если вы это хотите знать. Простил. Да, это происходит часто, простите друг друга, как принято говорить. Вероятно, вы хотели сказать — возлюбите друг друга. Разве это не одно и то же, прощают, потому что любят, любят, потому что прощают, вы, право, как дитя, вам и в самом деле многое еще нужно познать. Вижу, что да. Вы женаты. Нет. Но жили когда-нибудь с кем-нибудь. В том смысле, какой вы влагаете в слово жить, нет, не жил. Неужели только мимолетные интрижки. Нет, и этого не было, живу один, когда подпирает, делаю то же, что и все, иду и плачу деньги. А вы заметили, что все-таки отвечаете на вопросы. Да, заметил, но это неважно, может быть, я таким способом учусь. Хочу вам объяснить кое-что. Слушаю вас. Начну с того, что спрошу, знаете ли вы, сколько человек участвует в браке. Двое, он и она. А вот и нет, трое, в браке участвует трое — он, она и то третье, что образуется при соединении мужчины и женщины. Никогда бы не подумал. И если один из этих двоих совершает, например, измену, то сильней страдает и самый тяжкий удар получает, сколь бы невероятным это ни казалось, не он, а другой, но не тот другой, о котором вы подумали, а другой другой, вернее — третий, то есть двуединство брака. А и в самом деле можно выдержать это сожительство, я вот, например, и с самим собой-то плохо уживаюсь. Чаще всего в браке так случается, что мужчина или женщина или оба сразу, каждый со своей стороны, хотят уничтожить это третье, которое из них двоих и состоит, а оно противится, бьется, тщится выжить во что бы то ни стало. Для меня эта арифметика чересчур сложна. Вот женитесь, тогда скажете. Да уж куда мне, года мои не те. Не зарекайтесь, мало ли что может случиться, когда выполните свое поручение или что у вас там. Сомнения, которые мне поручено устранить, одолевают Главный Архив, а не меня. Что же это за сомнения такие, не сочтите за нескромность. Не могу сказать, я давал присягу. Присяга мало вам помогла, сеньор Жозе, скоро вам придется уйти отсюда, а знать вы будете не больше того, сколько знали, когда пришли, то есть ничего. Ваша правда, сказал на это сеньор Жозе и уныло покивал головой.

Женщина смотрела на него изучающе, а потом спросила: И давно ли уж вы занимаетесь этим расследованием. Собственно говоря, только сегодня приступил, но шеф все равно разозлится, если явлюсь к нему с пустыми руками, он у нас человек очень нетерпеливый. Несправедливо злиться на сотрудника, который не считает за труд трудиться даже по субботам. Тут нет моей заслуги, у нас так положено. Стало быть, как я понимаю, вы не очень продвинулись. Да, придется еще покумекать, как тут быть. Посоветуйтесь с начальством, оно на то и поставлено. Вы его не знаете, оно вопросов не допускает, отдает приказы — и все. Ну так что же вы. Я уже сказал, буду думать. Что ж, думайте. Неужели вы так-таки ничего и не знаете, ни куда они переехали отсюда, ничего другого, а ведь в письме, которое вы получили, наверняка был обратный адрес. Да быть-то он был, да вот беда, письма этого больше не существует. А вы не ответили на него. Нет. Почему. Если выбирать между убить и дать умереть, я выбираю первое, в фигуральном, конечно, смысле. Значит, я в тупике. Не думаю. То есть. Дайте мне бумагу и чем писать. Дрожащими руками сеньор Жозе протянул ей карандаш: Можете писать прямо здесь, на обороте, это все равно копия. Женщина снова надела очки и быстро вывела несколько слов: Ну вот, нате-ка возьмите, только имейте в виду, это не адрес, а всего лишь название улицы, на которой стояла школа, в которую ходила моя крестница после того, как они переехали отсюда, может быть, эта ниточка выведет вас куда надо, если школа, разумеется, еще стоит на прежнем месте. Дух сеньора Жозе заметался меж личной благодарностью за оказанное содействие и служебной досадой на то, что оно воспоследовало так нескоро. Благодарность возобладала: Спасибо, только и вымолвил он, а потом дал проявиться и сдержанной досаде: Не пойму, почему вы сразу не дали мне адрес школы, зная, что любая подробность, пусть самая на первый взгляд незначительная, жизненно важна для меня. Не надо преувеличивать. Несмотря ни на что, я вам весьма признателен и от своего лица, и от имени Главного Архива ЗАГС, который я здесь представляю, но все же настоятельно прошу объяснить, почему вы так промедлили с этим адресом, а. Причина очень проста, мне совершенно не с кем поговорить. Сеньор Жозе поглядел на женщину, а та на него, и не стоит тратить слов, пытаясь описать выражение его и ее глаз, ибо важно лишь, что после некоторого молчания он оказался способен сказать: Мне тоже. Тогда женщина поднялась со стула, выдвинула ящик стоявшего позади нее комода и достала нечто похожее на толстую книгу. Альбом, в радостном смятении подумал сеньор Жозе. Женщина раскрыла, полистала, через мгновение отыскала то, что искала, фотографии были не приклеены, а вставлены в четыре картонных уголка, прикрепленных к странице, и: Вот, возьмите, сказала, это единственная ее карточка, которая у меня сохранилась, и, надеюсь, вы не станете меня спрашивать, нет ли и родительских снимков тоже. Не стану. Трепетной рукой сеньор Жозе принял черно-белую фотографию девочки лет восьми-девяти с челкой до бровей, с бледным, надо полагать, личиком, на котором глаза глядели серьезно, а губы словно бы захотели сложиться в улыбку, да, как говорится, не сложилось. У сеньора Жозе, человека с чувствительным сердцем, и у самого на глаза наворачиваются слезы: Вы не похожи сейчас на сотрудника Архива, сказала женщина. Однако же я только он и ничего более, сказал он. Не хотите ли кофе. С удовольствием.

За кофе с печеньем говорили мало, разве что обменялись несколькими словами о том, как летит проклятое время: Летит, а мы и не замечаем, ведь только что было утро, а уж, глядь, ночь на дворе, на самом деле заметно, как истаивает день, но, может быть, они говорят о жизни, о своей собственной или же о жизни вообще, сказать трудно, как всегда, когда мы присутствуем при разговоре и невнимательно прислушиваемся к нему, суть его, самое главное, обычно от нас ускользает. Кофе допит, слова истощились, сеньор Жозе поднялся и, сказав так: Мне пора, поблагодарил за фотографию и за адрес школы, а женщина ответила: Случится быть в наших краях, после чего проводила его до дверей, а в прихожей протянула ему руку, которую сеньор Жозе, повторив: Большое вам спасибо, со старомодной учтивостью поднес к губам, и тогда женщина с лукавой улыбкой произнесла: Быть может, следовало бы заглянуть в телефонный справочник.


Удар был такой силы, что сеньор Жозе, уже направив на улицу свои совершенно сбитые с толку стопы, не сразу заметил, что окутан полупрозрачной кисеей мельчайшего дождика из разряда тех, что мочат человека и по вертикали, и по горизонтали, да и вообще во всех направлениях. Следовало бы поискать в телефонном справочнике, со злорадством сказала на прощанье старуха, и эти слова, каждое из которых само по себе было вполне невинно и неспособно ранить даже самую болезненно деликатную душу, моментально превратились в оскорбительную грубость, в констатацию нестерпимой глупости, как если бы во время разговора, с определенной минуты столь богатого чувствами, она холодно рассмотрела его и заключила, что нескладный чиновник Архива ЗАГС, посланный на поиски чего-то далекого и сокрытого от взоров, неспособен увидеть то, что у него перед глазами и под самым носом. Сеньор Жозе, вышедший из дому без шляпы и без плаща, получил заряд вертящейся в воздухе водяной пыли прямо в голову, внутри которой, в свою очередь, вертелись неприятные мысли, причем, как он сразу отметил, вертелись они все вокруг некоей центральной точки, пока еще смутно различимой, но с каждым мгновением делавшейся все отчетливей. Да, он и вправду не вспомнил, что если желаешь узнать номер телефона и адрес того, на чье имя этот телефон зарегистрирован, примени такой простейший, такой буднично обыденный способ, возьми да загляни в телефонную книгу. Если он и вправду намерен установить местонахождение неизвестной женщины, то и следовало в качестве первого шага обратиться к справочнику, меньше чем за минуту узнать все необходимое, потом, под предлогом разъяснения мифических неувязок в досье, назначить встречу где-нибудь за пределами Архива, сказав, к примеру, что собирается взыскать какой-то просроченный налоговый платеж, а сразу же вслед за тем, ну, впрочем, не сразу, а так денька через два, уже войдя в доверие, поставить ва-банк да и попросить: Расскажите-ка о своей жизни. Но сеньор Жозе так не поступил и теперь, как ни слабо разбирается он в психологии и в тайнах подсознания, начинает с достойной уважения догадливостью понимать почему. Представим себе охотника, думает он, представим себе охотника, который тщательно и любовно приготовил всю свою амуницию — ружье, патронташ, запас продовольствия, флягу с водой, сетчатый ягдташ для дичи-добычи, болотные сапоги, — да, представим, как он выходит со своими собаками, исполненный решимости и воодушевления, готовый к долгому походу наподобие тех, что показывают в кино, и за первым же углом, то есть не успев еще далеко отойти от дома, видит стаю куропаток, расположенных принять смерть от его руки, летящих, да, но недалеко улетающих, потому что гремят ружейные выстрелы и они падают наземь, к восторгу и изумлению собак, которые никогда прежде не видели, чтобы валилось с небес столько пресловутой манны. И что же тогда за интерес будет охотнику охотиться, если такая прорва дичи сама себя предлагает, садится, можно сказать, прямо на мушку, спросил себя сеньор Жозе и сам себе дал ответ, совершенно очевидный для всякого: Никакого интересу. Вот и со мной нечто подобное происходит, прибавил он, сидит, наверно, у меня в голове и, без сомнения, в голове у каждого некая отдельная самостоятельная мысль, которая думается сама собой, а решается безо всякого участия другой мысли, она с нами на ты и знакома с тех пор, как мы себя помним, которая ведома нам и нами ведома, хоть на самом деле это она нас ведет туда, куда мы идем якобы своей волей, но при этом, может статься, будет она отведена по другой дороге, в ином направлении, а вовсе не на тот ближайший к дому перекресток, где, о том даже не подозревая, поджидает нас стая куропаток, зато знаем, что истинный смысл находки заключен в поисках и что порой, чтобы найти лежащее поблизости, надо отойти подальше. Озарение, произведенное в голове сеньора Жозе этой мыслью, этой ли, другой ли, захаживавшей туда и раньше или же нагрянувшей вдруг — на самом деле раз уж мысль пришла, не так уж важно, как она это сделала, — было столь ослепительно, что он застыл как в столбняке посреди улицы, окутанный пеленой дождя, которую подсветил уличный, случайно зажегшийся минуту назад фонарь. И всей душой, смятенной и благодарной, раскаялся в том, как дурно, как незаслуженно дурно, а на этот раз еще и вполне осознанно думал он о престарелой даме из квартиры в бельэтаже направо, о даме, чьей благожелательности обязан не только фотографией и адресом школы, но и самым совершенным и завершенным планом действий, коего у него, по правде говоря, не имелось. А поскольку она произнесла приглашение вновь посетить ее, сказав: Будете в наших краях, да, именно так и было сказано, этими самыми словами, достаточно ясными, чтобы не завершать фразу, сеньор Жозе пообещал себе, что как-нибудь на днях непременно постучит в ее двери, чтобы дать отчет о том, как подвигаются его расследования, а заодно и удивить ее, объяснив, почему же на самом деле он раньше не воспользовался телефонным справочником. Разумеется, сперва да поначалу надо будет признаться, что мандат у него — поддельный, что на поиски его отрядил не Главный Архив, а собственное побуждение, ну и, разумеется, во всем прочем. А прочее — это коллекция знаменитостей, это высотобоязнь, это почерневшие от времени бумаги, паутина, монотонная упорядоченность живых и хаос покойников, затхлость и пыль, уныние и подавленность и, наконец, непрошеный формуляр, колдовским образом прицепившийся к пяти другим: Чтобы не позабыли о нем и о вписанном в него имени, да, имени той девочки, которая здесь со мной, вспомнил он, и если бы не сеявшийся с небес дождик, тотчас достал бы из кармана фотографию и взглянул бы на нее. И если когда-нибудь кому-нибудь он решился бы рассказать, что представляет собой Главный Архив изнутри, то только этой пожилой даме из квартиры в бельэтаже, справа. Ладно, как-нибудь со временем, подумал сеньор Жозе. Время в этот самый миг подогнало автобус, чтобы тот доставил его домой, а в автобусе было много мокрых людей, мужчин и женщин, разного возраста, разной наружности, молодых и старых, одних таких, других, наоборот, этаких. Главный Архив ЗАГС знает их всех, знает, как кого зовут, кто где и от кого родился, Главный Архив отмеряет дни каждому, вот и этой женщине с закрытыми глазами, которая прижалась щекой к оконному стеклу, ей, должно быть, лет, ну, сколько, тридцать пять, тридцать шесть, да сколько бы ни было, хватило их, чтобы воображение сеньора Жозе встрепенулось и расправило крылья: А если это и есть та, кого я ищу, да нет, быть не может, а ведь и вправду не может, чаще всего в жизни встречаются нам незнакомые люди, и приходится смириться, нельзя же спрашивать всех подряд: Как вас зовут, а потом доставать формуляр, сверяться с ним да удостоверяться, что это не та, кого мы ищем. Через две остановки женщина сошла, постояла на остановке, дожидаясь, когда автобус уедет, она, без сомнения, хотела перейти на другую сторону улицы, а пока ждала, сеньор Жозе, благо она была без зонта, мог видеть ее лицо сквозь обсевшие стекло мелкие капельки, и вот в какой-то миг, досадуя, наверно, что автобус все не трогается, она вскинула голову, и сеньор Жозе встретил ее взгляд. Они смотрели друг на друга, пока автобус стоял и сколько могли, даже после того как он наконец двинулся, и сеньор Жозе тянул и выворачивал шею, а женщина по ту сторону стекла делала то же и, вероятно, спрашивала себя: Да кто это, а он отвечал себе: Это она.

От остановки, на которой сеньор Жозе должен сойти, до здания Главного Архива, благодаря рачительной заботе транспортных служб, подумавших о тех, кому пришла нужда заняться документами в управлении ЗАГС, было недалеко. Тем не менее сеньор Жозе, когда вошел к себе, был мокр с головы до ног. Он поспешно сбросил плащ, переобулся, сменил брюки и носки, вытер полотенцем волосы, с которых капало, а проделывая все это, продолжал вести с самим собой диалог: Неужели она. Да не она. А может быть, она. Может быть, но не будет. А если все же она. Вот найдешь ту, с формуляра, и узнаешь точно. Если это окажется она, скажу ей, что мы уже знакомы, виделись в автобусе. Не вспомнит. Вспомнит непременно, если не буду тянуть с поисками. Да ты ведь не хочешь найти ее поскорее, ни поскорее, ни помедленнее, боюсь, что и вообще не хочешь, иначе заглянул бы в телефонную книгу, с нее и надо было начинать. Я позабыл. Книга — там, в архиве. Мне сейчас не хочется входить в архив. Темноты боишься. Ничего я не боюсь, я эту темноту знаю как свои пять пальцев. Ага, ты их тоже не знаешь. Если ты такого мнения, оставь меня коснеть в моем невежестве, птицы небесные тоже ведь поют, а зачем, сами не знают. Да ты, я смотрю, лирик. Нет, просто мне грустно. Тут загрустишь, при такой-то жизни. Представь, что женщина из автобуса и женщина с формуляра — одно лицо, представь, что я больше не увижу ее, что это был единственный в своем роде случай, судьба, а я ее упустил. У тебя есть только один шанс начать сначала. Это какой же. Последовать совету жилицы из квартиры в бельэтаже, направо, старушенции этой. Будь так добр выбирать выражения. Ну а кто же она, как не старушка. Просто дама в годах. А ты бы бросил лицемерить, все мы в годах, весь вопрос в том лишь, сколько у кого этих годов, если мало — ты молод, если много — стар, а все прочее — лишь разговоры. Ну ладно, хватит об этом. Хватит так хватит. Посмотрю в телефонной книге. А я тебе о чем полчаса толкую. И сеньор Жозе, в пижаме и шлепанцах, завернувшись в одеяло, вошел в хранилище. Затрапезный вид вынуждал его держаться скованно, словно он боялся потерять уважение почтенных папок и вечного желтоватого света, который, подобно умирающему солнцу, окутывал хранительский письменный стол, на котором лежал искомый справочник. Пользоваться им без разрешения запрещалось, даже если речь шла о служебном звонке, и сеньор Жозе мог бы присесть за стол, как уже бывало раньше, впрочем, один только раз, в тот ни с чем не сравнимый миг торжества и триумфа, но не решился, быть может, оттого, что одет был неподобающим образом, от абсурдного страха, что кто-то застанет его в таком виде, хотя кому тут быть, если ни одна живая душа, за исключением его самого, не появляется здесь по окончании присутствия. Он подумал, что лучше будет забрать справочник с собой, дома он чувствовал бы себя спокойней, не ощущал бы угрожающей близости высоченных стеллажей, вознесенных туда, где под темным сводом потолка ткут и жрут пауки. И вздрогнул всем телом, словно эти липкие пыльные сети уже нависли над ним, и чуть было не совершил опрометчивого шага, когда протянул руку к справочнику, не вымерив предварительно и предусмотрительно, какое расстояние отделяет его от углов стола, а кто говорит о расстоянии, тот имеет в виду и углы, но вовремя заметил, что шеф по своим геометрическим и топографическим пристрастиям совершенно явно тяготел к прямым углам, к параллельным линиям. И сеньор Жозе вернулся к себе в полной уверенности, что, когда через некоторое время положит книгу на место, она и в самом деле окажется на месте, том же самом, прежнем, выверенном с точностью до миллиметра, где была, и шеф не отдаст приказ своим замам расследовать, кто брал ее, когда и зачем. Он до последнего момента опасался чего-то такого, что помешает ему унести справочник, ждал, что раздастся какой-нибудь шорох или подозрительный треск, или из могильных глубин архива внезапно выплывет некое свечение, но полнейшее безмолвие, царившее в архиве, не нарушалось даже тем еле уловимым поскрипыванием, которое производят челюсти жучков-древогрызов, по-ученому называемых еще bostriquideos.