logo Книжные новинки и не только

«Странствие слона» Жозе Сарамаго читать онлайн - страница 10

Knizhnik.org Жозе Сарамаго Странствие слона читать онлайн - страница 10

Назавтра, поутру, субхро вернулся в расположение, да не один, а со слоном. Были при нем и оба его помощника, которые тотчас влезли в телегу, предвкушая приятнейшее из путешествий. Солдаты ожидали команды садись. Капитан приблизился к погонщику и сказал: Ну, вот здесь мы и расстанемся. Счастливого пути, капитан, вам и людям вашим. Тебе с соломоном предстоит еще долгий путь до вены, думаю, что когда доберетесь, будет уже зима. Соломон свезет меня на своем горбу, так что я не устану. Насколько мне известно, в тех краях, куда вы идете, — холод, снег и лед, все те неприятности, от которых мы избавлены в Лиссабоне. Насчет холода, которого нет в Лиссабоне, это вы малость того, сеньор капитан. Ну да, отвечено было ему с улыбкой, Лиссабон — самый холодный город на свете, но хорошо хоть, находится там, где находится. Субхро тоже улыбнулся, разговор занимал его, он мог бы вести его весь остаток утра и целый день в придачу, а уйти на следующий день, и какая разница, спросим мы, вернуться домой сейчас или на сутки позже. Но в этот миг взводный решил произнести свое прощальное слою: Солдаты, молвил он, субхро пришел проститься с нами и привел с собой, к вящей нашей радости, слона, чью жизнь и здоровье обязаны мы были защищать в продолжение последних недель. Общение с этим человеком составило едва ли не самое отрадное из воспоминаний моей жизни, оттого, быть может, что он в индиях своих познал множество такого, что вовсе нам не ведомо. Не могу утверждать наверное, что досконально узнал его, однако ни минуты не сомневаюсь, что мы с ним могли бы стать не то что друзьями, но — братьями. До вены отсюда далеко, от лиссабона еще дальше, очень может быть, что мы никогда с ним больше не увидимся, да не исключено, что оно и к лучшему, ибо сохраним память об этих днях настолько, что можно будет сказать, что и у нас, у простых солдат португальской кавалерии, память не хуже, чем у слона. Капитан блистал красноречием еще минут пять, но главное было уже сказано. А покуда он говорил, погонщик размышлял над тем, как поступил бы слон, вспомни он о прощании с вольнонаемными работягами, однако истина заключается в том, что повторение разочаровывает почти неизменно, лишается прелести своей и благодати, ибо теряет прелесть внезапности, а с ним вместе — и вообще всё. Так что лучше уж нам просто разойтись, подумал субхро. Слон соломон, однако, придерживался иного мнения. Когда капитан, отговорив, приблизился к погонщику, намереваясь заключить его в объятия, соломон сделал два шага вперед и кончиком хобота, столь напоминающим трепещущую губу, дотронулся до офицерова плеча. Прощание с работягами вышло, обязаны мы отметить, более зрелищным, но эта церемония, оттого, может быть, что солдаты привыкли к другим типам этой процедуры: Не посрамите отечества, ибо отечество смотрит на вас, — затронула самые чувствительные струны их сердец, и не одному и не двоим воякам пришлось со смущением утирать слезу рукавом кафтана, мундира или как там еще в ту пору называлась военная форма. Субхро провел соломона вдоль строя, заодно и сам прощаясь. Не такой человек был погонщик, чтобы разнюниться на людях, даже если — вот как сейчас — никому не видимые слезы текли у него по щекам. Колонна тронулась, имея впереди волов с телегой, и вот уж скрылась из виду, исчезла, не увидим мы ее больше на этом театре, такова уж она, жизнь, актеры выходят на сцену, а потом со сцены сходят, ибо самое им присущее, самое для всех общее, то, что непременно рано или поздно случится, — это проговорить затверженные слова роли и скрыться через заднюю дверь, выходящую в сад. Перед тем как скрыться за поворотом дороги, солдаты придерживают коней, поднимают руку в прощальном, самом последнем привете. Субхро делает то же, соломон трубит на самый прочувствованный манер — вот и все, что дозволено сделать им обоим, и опустившийся занавес больше уж не поднимется никогда.

На третий день с утра зарядил дождь, что больше всех раздражило эрцгерцога, ибо именно ему, сколько бы ни было у него людей, способных наилучшим образом выстроить караван, предстояло решить, какое место в кортеже надлежит занять слону. Чего тут думать — непосредственно перед каретой, которая повезет августейшую чету. Но фаворит и конфидент умолил принять в рассуждение тот общеизвестный факт, что слоны, как, впрочем, к примеру, и кони, мочатся и испражняются на ходу. И зрелище это неминуемо оскорбит чувствительные взоры их высочеств, предуведомил фаворит, придав лицу выражение глубокой обеспокоенности, если не гражданской скорби, но эрцгерцог отвечал в том смысле, что, мол, беспокоиться туг решительно не о чем, найдется, мол, кому раз за разом отчищать дорогу от натуральных извержений. С дождем дело обстояло хуже. Слон-то, исторически привычный к муссонам, хоть ему за последние два года и не доводилось попадать под них, был решительно равнодушен к низвергающейся с небес влаге и не собирался ради нее менять ни расположение своего духа, ни скорость хода, и задача, неотложно требовавшая решения, заключалась в персоне самого эрцгерцога. Сами понимаете. Пересечь пол-испании следом за слоном, для которого расшита была лучшая, может быть, в мире попона, и не иметь возможности применить ее к делу, потому что дождь нанесет ей серьезнейший ущерб, граничащий с состоянием полной негодности — разве что только выкинуть, к делу не применить, — такой оборот грозил эрцгерцогу горчайшим разочарованием. И максимилиан не желал шагу сделать, пока слона не укроют надлежащим образом попоной, все украшения коей заиграют на солнце. И потому сказал: Не вечно же этому дождю лить, кончится когда-нибудь, давайте выждем некоторое время. И сделано было по слову его. Еще два часа дождь шел без перерыва, но потом небо стало проясняться, облака, хоть и остались, но заметно посветлели, и вот внезапно распогодилось, и в воздухе, что стал легче и прозрачней, блеснуло наконец-то выглянувшее солнце. От полноты чувств довольный эрцгерцог позволил себе с недвусмысленной игривостью похлопать эрцгерцогиню по бедру. Затем, вновь обретя державную строгость, велел одному из придворных скакать в голову колонны, где блистали кирасы, и передать кавалерии приказ сей же час выдвигаться: Надо нагнать упущенное время. Меж тем ответственные за это слуги с большим трудом притащили огромную попону и окутали ею исполинское тело сулеймана, следуя наставлениям фрица. А сам он в наряде, что добротой ткани и изяществом покроя напрочь затмевал прежний, надетый в лиссабоне и пробивший столь крупную брешь в казне, сидел на загорбке у слона и мог наслаждаться оттуда внушительным зрелищем протяженного каравана — от головы к хвосту и обратно. Никого не было здесь выше, чем он, даже эрцгерцог во всем могуществе своем оказался ниже. У него, способного переменить имена человеку или животному, глаза, однако, оказывались на том же уровне, что и у простого смертного, и надушенная внутренность кареты, в которой он едет, не в силах в полной мере справиться с дурными запахами, веющими снаружи.

Совершенно естественно будет желание узнать, весь ли этот караван идет на вену. Сразу и без обиняков скажем — нет, не весь. Значительная часть тех, кто идет сейчас в его составе, дойдет всего лишь до города порта-де-мар-де-вила-де-росас, что на французской границе. Там они распрощаются с эрцгерцогской четой, проводят ее, по всей видимости, на сходни корабля и с тревогой понаблюдают за теми последствиями, которые может возыметь погрузка четырех грузных сулеймановых тонн на борт, и слава богу, если выдержит настил такой вес, а если нет — вернутся в вальядолид с занимательной историей кораблекрушения. Склонные к мрачным пророчествам предрекают беды, которые способен причинить и судну, и процессу судовождения слон, испуганный качкой, неспособный сохранить устойчивость и равновесие. И помыслить-то боязно, говорят они с душевной болью своим самым близким, льстя себе возможностью сказать: А ведь я говорил. Забыли, забыли эти маловеры, что слон прибыл издалека, из индий, что бесстрашно встречал индийские же и атлантические шторма и вот оказался здесь, неколебимо преисполненный такой уверенности в себе, словно ничем другим, кроме плаваний по морям и океанам, никогда и не занимался. Но это все потом, а пока речь о движении по сухопутью. А долго ли идти. Взглянешь на карту и уж заранее утомишься. А меж тем кажется, что все здесь рядом, рукой подать. Объяснение, что вполне очевидно, кроется в масштабной линейке. Нетрудно принять на веру, что сантиметр на карте равен двадцати километрам на местности, но как-то все не усвоим мы себе привычку думать о том, что и сами претерпеваем подобное же пространственное сокращение, а потому мы, и так, ничтожнейшая малость в этом мире, делаемся, будучи нанесены на карту, еще того — и уж просто бесконечно — меньше. Любопытно, к примеру, было бы узнать, какое место займет на шкале наша, человеческая, стопа. Либо слоновья ступня. Или весь поезд, он же кортеж, эрцгерцога максимилиана австрийского.

И не прошло еще и двух суток пути, а караван уже утерял большую часть своего великолепия. Упорный и беспрестанный дождь, ливший в утро отправления, возымел самые пагубные последствия на убранство карет и колясок, равно как и на экипировку тех, кто по долгу службы обязан был более или менее продолжительное время стойко сносить тяготы непогоды. А теперь караван движется по местности, где дождя, кажется, не бывало от сотворения мира. Пыль вздымается уже после проезда кирасир, которым тоже от дождя досталось, ибо доспехи — не герметичный футляр, части их не всегда идеально пригнаны друг к другу, а ременные соединения оставляют отверстия, куда почти беспрепятственно может проникнуть острие меча или копья, и, короче говоря, от всего блеска, горделиво явленного у ворот кастело-родриго, в практической жизни проку мало. За кавалерией следует длиннейшая вереница повозок, возков, телег, пароконных фургонов, иначе именуемых галерами, подвод всех видов и мастей, верховых слуг — и все это тоже пылит несусветно и безбожно, и по причине безветрия пыль висит в воздухе до самого вечера. На этот раз правило, из коего следует, что караван движется со скоростью самого тихоходного из своих участников, не действует. Два воза, запряженные волами и груженные слонячьим фуражом, переведены в самый хвост колонны, из чего вытекает, что время от времени весь поезд приходится останавливать, чтобы волы воссоединились с главными силами. Всех, начиная с самого эрцгерцога, который уже с трудом скрывает свое недовольство, просто бесит сулейманова сиеста, этот обязательный послеобеденный отдых, никому, кроме слона, не нужный, однако используемый всеми, притом что эти все продолжают ворчать и твердить весьма настойчиво, что: Этак мы вовек не доберемся. Когда в первый раз караван остановился и разнеслась весть, что причина остановки — потребность слона в отдыхе, эрцгерцог призвал к себе фрица и осведомился, кто ж тут на самом деле главный, хотя на самом деле вопрос звучал не вполне так, ибо эрцгерцог австрийский не унизится до того, чтобы допустить, будто кто-то может быть главнее его, где бы ни происходило дело, но мы уж оставим это выражение таким, как выразилось оно в истинно и безусловно народном духе, а единственным уместным в этой ситуации ответом со стороны пристыженного фрица было бы пасть ниц. Однако у нас ведь была возможность убедиться на протяжении всех этих дней, что субхро вообще — человек не робкого десятка, а теперь-то уж, под новым его аватаром, и вовсе едва ли удастся представить, как он, объятый робостью, поджавши, так сказать, хвост, говорит: Слушаю и повинуюсь, о господин мой. И ответ его был поистине образцовым: Ежели эрцгерцог австрийский никому не делегировал своих полномочий, то самодержавная власть принадлежит ему по праву и традиции и признается всеми подданными его, прежними и новообретенными, к коим, к примеру, отношусь и я. Ты выражаешься как человек ученый. Нет, я всего лишь убогий погонщик слонов, книг в своей жизни прочитавший не много. Так объясни мне, что там происходит с сулейманом, отчего ему непременно нужно отдыхать посреди дня. Так принято в индиях, господин мой. Но мы-то — в испании. Если бы ваше высочество разбиралось в слонах так, как, надеюсь, я разбираюсь, то знали бы, что где бы ни находился индийский слон — об африканских судить не берусь, они за пределами моего разумения, — он находится в индии, а та, что бы там ни происходило, пребывает в неприкосновенности внутри его. Все это, конечно, очень хорошо, но впереди еще долгий путь, а из-за слона этого мы теряем по три-четыре часа ежедневно, и отныне слон сулейман будет отдыхать не более часа, довольно с него. Горько мне, ничтожному, что не могу согласиться с вашим высочеством, но умоляю поверить мне и опыту моему — не довольно. А вот посмотрим. Приказ был отдан, однако на другой же день и отменен. Будемте логичны, говорил фриц, подобно тому, как я не могу представить себе, чтобы кто-нибудь вздумал сократить на треть то количество корма и воды, которое нужно слону, чтобы жить, так не могу и безропотно и покорно принять идею урезать время, потребное ему для отдыха, более чем законного, добавлю, поскольку без него он не сумеет свершать те поистине титанические усилия, что свершает ежедневно, и да, разумеется, в индийских джунглях слон проходит от рассвета до ночи много километров, но ведь там его родные края, а не эта безжизненная пустошь, где и кошка не отыщет себе тени. Не забудем, что в ту пору, когда погонщик фриц звался еще субхро, он ни словом не возразил против того, чтобы дневной отдых соломона был сокращен с четырех часов до двух, но ведь другие тогда были времена, с командиром португальских кавалеристов можно было разговаривать по душам, по-дружески, не то что с этим изрекающим непререкаемые суждения эрцгерцогом, а какие за тем, скажите на милость, достоинства, кроме того, что он зять императора карла пятого. Фриц, надо заметить, был не прав, ибо, по крайней мере, должен был бы с благодарностью признать, что никто еще не заботился о слоне так, как делал это эрцгерцог, внезапно получивший столь нелицеприятные оценки. Вот хоть, к примеру, попону взять. Даже в индиях слонов, принадлежащих раджам, так не балуют. Ну, как бы то ни было, эрцгерцог был недоволен, ибо в воздухе отчетливо запахло бунтом. И просто святым делом было бы покарать фрица за его диалектические дерзости, но знал максимилиан, что в вене другого погонщика не сыщет. А если бы чудом каким-то и отыскалась эта редчайшая птица, то сколько времени необходимо ушло бы на притирку меж ней, им то есть, и слоном, и в течение этого времени пришлось бы небезосновательно опасаться сквернейшего поведения со стороны столь корпулентного зверя, упования на разум коего в глазах любого представителя рода человеческого, включая и нашего эрцгерцога, подобны пари, где шансы на выигрыш, строго-то говоря, нулевые. Впрочем, на самом деле слон — существо иной породы. До такой степени иной, что не имеет ничего общего с этим миром и руководствуется законами, не значащимися ни в каком сколько-нибудь известном моральном уложении, вплоть до того, что ему совершенно безразлично, идти ли перед каретой эрцгерцога или вслед за ней. По правде сказать, августейшей чете стало невозможно более наблюдать повторяющуюся картину слоновьих испражнений, которые к тому же зловонием своим терзают деликатные носы венценосцев, привыкших совсем к другим ароматам. На самом-то деле эрцгерцогу хотелось покарать фрица, и вот — он, еще совсем недавно бывший едва ли не самым главным в кортеже, теперь оттеснен на задний план, в толпу третьестепенных персонажей. Да, он вознесен на прежнюю высоту, но отныне сможет увидеть лишь задок эрцгерцогской кареты. Фриц подозревает, что наказан, но не может сетовать на несправедливость, ибо высшая справедливость — в том, чтобы, назначив слону в кортеже новое место, избавить эрцгерцога максимилиана и супругу его марию, дочь карла пятого, от неприятностей, причиняемых органам их чувств. Едва лишь решили эту задачу, как следом, в тот же вечер решилась и следующая. Эрцгерцогиня, обрадованная тем, что слона переставили назад, попросила мужа избавить его и от пресловутой попоны: Я думаю, что нести ее на спине — тяжкое наказание, которого бедное животное не заслуживает, да и потом. Да и потом — что, осведомился максимилиан. Такая внушительная громадина, да еще покрытая чем-то вроде церковного облачения, очень скоро, когда пройдет первое удивление, станет казаться чем-то совершенно нелепым и смехотворным — и тем сильней, чем чаще будем мы смотреть на него. Это я придумал насчет попоны, отвечал эрцгерцог, но, полагаю, ты права, и отошлю-ка ее лучше епископу вальядолидскому, он ей найдет достойное применение, а мы с тобой, если снова окажемся в испании, увидим ее на ком-нибудь из самых импозантных князей святой нашей матери-церкви.


Кое-кто, однако же, предрекал, что странствие слона завершится здесь, в этом самом городе мар-де-росас. Либо потому, что под четырехтонной громадиной подломятся сходни, либо какая-нибудь волна посильнее прочих качнет судно, и, утеряв равновесие, полетит вниз головой в пучину, встретит там смертный свой час тот, кто прежде был счастливым соломоном, а после не в добрый час наречен был варварским именем сулеймана. Большая часть нотаблей, явившихся на проводы эрцгерцога, прежде никогда не видали слона — не то что живого, а и на картинке. А раз не видали, то и не ведали, что слон, особенно если пришлось ему на каком-то отрезке бытия поплавать по морю, обретает то, что именуется моряцкой ногой. Нет, не надо свистать его наверх, не надо, чтобы лез по вантам и травил шкоты, чтобы управлялся с румпелем ли, с вымпелом, а пусть-ка, прочно расставив ноги, будто толстые сваи вколотив, станет к штурвалу. И вот когда налетит самый что ни на есть девятый вал, увидите, как умеет слон противоборствовать ярости встречных ветров, как идет он на булинях, ведя корабль с изяществом и точностью многоопытного штурмана, словно и наука судовождения заключена была в четырех ведийских книгах, изученных в самом нежном возрасте и с тех пор не позабытых, даже если превратности судьбы заставляли снискивать себе печальный хлеб каждодневья, иначе именуемый насущным, перетаскивая туда-сюда стволы деревьев или на потеху низменно любопытной публике выступая на арене цирка. Люди, надо отдать им должное, часто заблуждаются насчет слонов. Воображают себе, например, что им самим, слонам то есть, забавно, когда их заставляют балансировать на тяжелом металлическом шаре, на пространстве искривленном и столь ограниченном, что ноги едва могут отыскать себе опору. Но впрочем, нас более всего занимает покладистый и добрый нрав слонов — особенно происходящих из индии. Ибо они в силу той же покладистости полагают, что надо обладать бесконечным терпением, чтобы сносить представителей рода человеческого, даже когда мы преследуем их и убиваем и с целью добыть пресловутую слоновую кость спиливаем либо вырываем у них зубы. Среди слонов часто повторяются знаменитые слова одного их пророка, а именно эти вот: Прости им, господи, ибо не ведают они, что творят. Они ведь суть мы, в особенности — те, кто оказался здесь, обуреваемый желанием поглядеть на слоновью гибель, по чистой случайности и сейчас начинает обратный путь в вальядолид в жестоком разочаровании, подобном тому, какое испытывал некий зритель, что таскался повсюду за цирковой труппой, чтобы не пропустить момент, когда сорвавшийся акробат пролетит мимо сетки. Ах да, мы кое-что упустили, но вовремя спохватились. Исправляем. Помимо своего несравненного умения ворочать рулевое колесо слон справляется с якорной лебедкой, как никто и никогда еще за столько веков мореплавания не справлялся.