logo Книжные новинки и не только

«Воспоминания о монастыре» Жозе Сарамаго читать онлайн - страница 10

Балтазар сказал, Должен я подыскать себе работу, и Блимунда тоже будет работать, не можем же мы сидеть у вас на хлебах, Блимунде спешить некуда, пускай дома посидит, хочу узнать поближе мою новую дочку, Будь по-вашему, матушка, но я должен подыскать себе работу, С одною-то рукой на какую ты работу годишься, У меня крюк есть, отец, он хорошее подспорье, когда привыкнешь, Так-то оно так, но вскапывать землю ты не можешь, жать не можешь, дрова рубить не можешь, За скотиной могу смотреть, Да, это верно, А еще могу стать возчиком, вожжи могу крюком удерживать, а правая рука сделает все остальное, Очень мне радостно, сын, что ты вернулся, Мне уже давно пора было вернуться, отец.

В ту ночь приснилось Балтазару, что вспахивает он на воловьей упряжке весь холм Вела, а за ним идет Блимунда, втыкает в пашню птичьи перья, вдруг перья зашевелились, словно вот-вот взлетят и земля с ними вместе, но тут появился отец Бартоломеу Лоуренсо с рисунком в руке, указывая на ошибку, которую они допустили, придется начинать с самого начала, и земля снова оказалась невозделанной, Блимунда сидела на земле и говорила ему, Ложись со мною, я уже вкусила хлеба. Стояла глухая ночь, Балтазар проснулся, притянул к себе спящую, от нее веяло загадочной теплой свежестью, она прошептала его имя, он произнес ее имя, они лежали в кухне на двух сложенных вместе одеялах, и бесшумно, чтобы не разбудить родителей, спавших за стеной, они отдались друг другу.

На другой день пришли отпраздновать возвращение Балтазара и появление новой родственницы Инес-Антония, сестра Балтазара, и муж ее, оказывается, звать его Алваро-Дього. Они привели сыновей, одному четыре года, другому два, вырастить удастся только старшего, не пройдет и трех месяцев, как меньшого унесет оспа. Но Бог, или кто иной там на небе, что ведает сроками жизней, с величайшей справедливостью блюдет равновесие между богатыми и бедными и в случае необходимости даже из королевской семьи берет тех, кого положит на чашу весов, и вот доказательство, в возмещение смерти этого ребенка умрет инфант дон Педро, когда доживет до того же возраста, и поскольку во исполнение Божьей воли причиною смерти может быть все что угодно, то наследник португальской короны умрет оттого, что его отнимут от груди, такое случается лишь с инфантами, они хрупки здоровьем, ведь сын Инес-Антонии в том же возрасте уже ел и хлеб, и все, что дадут. Поскольку счет равный, до похорон Господу дела нет, а потому в Мафре просто-напросто похоронили ангелочка, случай нередкий, но в Лиссабоне не могли ограничиться этим, там похороны были воистину пышные, гробик инфанта вынесли из его покоев государственные советники, сзади следовала вся знать, шел и сам король, и братья его, и король шел, может статься, из отцовской скорби, но еще, и это существеннее, потому, что покойный был наследник трона, этикет обязывает, они вышли во двор часовни, все в шляпах, а когда гроб возложили на катафалк, чтобы препроводить дальше, король-отец снял шляпу и, постояв с непокрытой головой, снова надел шляпу и вернулся во дворец, такова бесчеловечность этикета. Инфант сиротливо продолжал путь к церкви Сан-Висенте-ди-Фора в сопровождении блестящей свиты, но без отца и матери, впереди шествовал кардинал, за ним жезлоносцы верхами, придворные сановники и титулованные особы, затем шли священники и певчие, но каноников не было, каноники ждали тело в церкви с горящими факелами в руках, а сзади выстроились в две шеренги гвардейцы во главе со своими офицерами, вот и появился гроб, накрытый богатейшею ярко-алой тканью, и такою же тканью убран катафалк, за гробом идет старый герцог ди Кадавал, ибо он главный мажордом королевы, и если у королевы сердце матери, она сейчас, наверное, оплакивает своего сына, а маркиз дас Минас, ее главный стремянный, тоже идет за гробом, как говорится, о любви пролитые слезы глаголят, а не титулы тех, кто служит монархине, и все эти покровы, а также сбруи и попоны мулов останутся клиру, таков старинный обычай, а за пользование мулами, также принадлежащими упомянутому клиру, было уплачено двенадцать тысяч реалов, что ж, такса как такса, дивиться нечему, мулы обходятся дороже людей, хотя и среди людей найдутся мулы, и наемные, и все сие, вместе взятое, говорит о пышности, важности события и торжественности, на улицах, по которым движется траурный кортеж, стоят рядами солдаты и монахи всех орденов без исключения, не говоря уж о нищенствующих, каковые суть хозяева дома, где упокоится ребенок, умерший оттого, что отняли его от груди, и нищенствующие монахи вполне заслуживают сей привилегии, как заслужили монастырь, что будет строиться в Мафре, где меньше года назад похоронили ребеночка, имя которого осталось неизвестным, но за этим гробиком шла вся семья, и отец с матерью, и дед с бабкою, и дядюшка с тетушкой, и прочая родня, когда инфант дон Педро узнает в раю обо всем этом, он очень огорчится.

Как бы то ни было, поскольку королева оказалась столь явно предрасположена к материнству, король уже сделал ей нового инфанта, и этот уж точно будет королем и учинит предостаточно для новой летописи и новых потрясений, а если кто-нибудь полюбопытствует, каким образом уравновесит Господь роды в королевском семействе родами в семействе простолюдинов, то уравновесить-то уравновесит, но не за счет наших героев, мужчин, коих мы еще плохо знаем, женщин, коих еще не разгадали, ибо Инес-Антония не захочет, чтобы и впредь умирали у нее сыновья, а Блимунда подозревает, что наделена таинственным свойством, позволяющим не обзаводиться детьми. Ограничимся повествованием о взрослых персонажах, вернемся к Балтазару Семь Солнц, он вынужден пересказать сестре и зятю свою версию истории войны, свой малый эпизод из оной, о том, как ранили его в руку, как ее ампутировали, показывает железные приспособления, снова слышатся привычные и нисколько не преувеличенные воображением сетования, С бедняками всегда приключаются такие вот беды, это правда, но ведь на войне смерть и увечья настигают и капралов, и офицерство, Господь, как говорится, и малых награждает, и больших карает, однако же часу не прошло, как все свыклись с увечьем Балтазара, только детишки не сводят с обрубка испуганных глаз и дрожмя дрожат, когда дядя шутки ради поднимает их в воздух, пользуясь крюком, это просто потеха, младшего она забавляет больше, пускай себе порезвится, пускай, играть-то ему осталось всего три месяца.

В первые дни после приезда Балтазар помогает отцу работать в поле, у отца еще остался клочок земли в аренде, Балтазару приходится учиться всему с самого начала, хотя, само собой, привычные движения не забылись, да как их теперь делать. И вот доказательство того, что сны всего лишь бестелесные виденья, если во сне и мог он вспахать холм Вела, то ему довольно было снова увидеть плуг, чтобы понять, чего стоит левая рука. Есть только одно ремесло, что ему подходит, возчик, но какой возчик из того, у кого нет повозки и упряжки волов, А ты возьми покуда отцовскую упряжку, то ты, то я, не сегодня завтра станет твоей, я скоро умру, а ты, может, накопишь денег, хватит и на повозку, и на упряжку, Отец, да не услышит вас Бог. Балтазар наведывается и туда, где работает шурин, выкладывает новую стену вокруг усадьбы виконтов ди Вила-Нова-да-Сервейра, тут важно не спутать мест, то, где находится родовое поместье виконтов, именуется Вила-Нова-да-Сервейра, а усадьба и дворец у них в Мафре, а если б написали мы не виконт, а биконт, как писалось в ту пору, нас подняли бы на смех, возмутительно, это же произношение северных провинций, а Мафра южнее, мы же как-никак цивилизованная страна, подарившая Старому Свету столько новых частей света, но возраст у всех частей света одинаков, и если вправду такая ошибка возмутительна, она, конечно же, не станет грубей, оттого что напишем мы «бозмутительно». Балтазару не сладить с мастерком, лучше бы ногу потерял, не все ли равно, на что опираться, на ногу или на палку, такая мысль пришла ему в голову только теперь, но он вспоминает ночи с Блимундой и думает, ну нет, лучше все-таки без руки остаться, еще повезло, что без левой. Алваро-Дього спускается с подмостей, в тени под изгородью садится за обед, что принесла ему Инес-Антония, и говорит он, что работы каменщикам теперь хватит, вот начнут строить монастырь, не придется больше уходить из Мафры, искать, где пристроиться, неделями жить не дома, хоть мужчина от природы и не прочь побродяжить, а все же свой дом, коли жена стоит уважения, а дети любимы, все равно что хлеб, хлеб тоже не во всякое время требуется, но если не каждый день он есть у тебя, затоскуешь.

Балтазар Семь Солнц пошел побродить окрест, поднялся на холм Вела, откуда видна вся Мафра, разместившаяся во впадине глубокой долины. Здесь играл он, когда был в тех же годах, что старший его племянник, и потом еще некоторое время, но недолгое, потому что привыкать к крестьянскому труду приходится сызмальства. Море далеко, а кажется, что близко, оно блестит, оно похоже на меч, свалившийся с солнца, а сумерки ножны, солнце медленно входит в эти ножны, по мере того как опускается все ниже, пока не скроется совсем. Это одно из сравнений, что измышляют пишущие для своих героев, побывавших на войне, оно не пришло бы в голову Балтазару, но по каким-то своим причинам вспомнил он про шпагу, которую хранит в родительском доме, он ни разу не вынул ее из ножен, наверно, вся заржавела, в один из ближайших дней он наточит ее и смажет, никогда не знаешь, что будет завтра.

Прежде здесь были пахотные земли, теперь они заброшены. Хотя межи еще виднеются, участки уже не разгорожены частоколами, плетнями, рвами. Все принадлежит одному владельцу, королю, если он еще не расплатился, расплатится позже, за ним не пропадет, будем к нему справедливы. Жуан-Франсиско Семь Солнц дожидается своей доли, жалко, что не все эти земли ему принадлежали, вот бы разбогател, общая сумма выплаты бывшим владельцам покуда составляет по купчим триста пятьдесят восемь тысяч пятьсот реалов, а с течением времени перевалит за пятнадцать миллионов реалов, такая цифра у простолюдинов в голове не укладывается, мала голова-то, а потому скажем так, пятнадцать конто [Конто — современная португальская денежная единица, равная тысяче эскудо.] и почти сто тысяч реалов, ну и деньжищи. А окупятся затраты, нет ли, трудно сказать, стоимость денег переменчива, не то что стоимость людей, тем всегда одна и та же цена, все и ничего. А велик будет монастырь, спросил Балтазар у зятя, и тот ответил, По первости говорили, на тринадцать братьев, потом до сорока дошло, а теперь вот францисканцы, что на постоялом дворе живут и при часовне Святого Духа состоят, сказывают, до восьмидесяти их будет, Широко размахнулись, заключил Балтазар. Разговор этот шел, когда Инес-Антония уже удалилась, а потому Алваро-Дього смог говорить по-мужски свободно. Эти монахи повадятся блудить с бабами, таков у них обычай, особенно у францисканцев, коли попадется мне такой озорник, задам ему взбучку, костей не соберет, и каменщик дробил своим молотом камень, на котором только что сидела Инес-Антония. Солнце уже зашло. Мафра внизу кажется темной, как дно колодца. Балтазар начинает спускаться, смотрит на каменные столбики, отграничивающие земли с этой стороны, камень белее белого, недавно из каменоломни, только начал впитывать первые холода, еще не изведал сильного зноя, еще боится дневного света. Камни эти первый фундамент монастыря, кто-то велел обтесать их, согласно приказу короля, португальские камни, обработанные руками португальцев, еще не подоспела пора миланцам Гарво взять под свое начало каменотесов и мраморщиков, что соберутся здесь. Когда Балтазар входит в дом, он слышит бормотанье, доносящееся из кухни, голос матери, голос Блимунды, то одна, то другая, они почти не знают друг друга, обеим есть что сказать, великий, нескончаемый женский разговор, пустяки, думают мужчины, им и невдомек, что именно этот разговор удерживает мир на орбите, если б не разговаривали женщины друг с другом, мужчины уже утратили бы чувство дома и планеты, Благословите меня, матушка, Да благословит тебя Бог, сын мой, Блимунда рта не раскрыла, Балтазар слова ей не сказал, только переглянулись, их взгляд и есть их дом.

Разные есть способы соединить мужчину и женщину, но, поскольку сочинение наше не руководство по сватовству, опишем только два, и первый способ — это когда он и она стоят рядом, я тебя знать не знаю, ты меня ведать не ведаешь, во время аутодафе, но среди зрителей, само собой, глядят, как проходят осужденные, и вдруг женщина поворачивается к мужчине и спрашивает, Как ваше имя, и не был этот вопрос подсказан ей свыше, и не по собственной воле она спросила, а повинуясь мысленному приказу своей матери, которая идет в процессии, которой являлись видения и слышались голоса, и если, как утверждает Святейшая Служба, все это было лишь притворство, в этот раз она не притворялась, нет, ибо воистину увидела и было ей открыто, что этот однорукий солдат и есть мужчина, который должен принадлежать ее дочери, и она соединила их. Другой способ — это когда он и она находятся далеко друг от друга, я тебя знать не знаю, ты меня ведать не ведаешь, каждый при своем дворе, он в Лиссабоне, она в Вене, ему девятнадцать лет, ей двадцать пять, поженили их заочно послы, сначала жених с невестой узрели друг друга на приукрашенных портретах, он пригожий и смуглолицый, она пухленькая, австро-беленькая, какая разница, по нраву они друг другу или нет, оба рождены для того, чтобы пожениться именно таким способом, и никаким иным, но он-то свое возьмет, не то что она, бедняжка, порядочная женщина, на другого мужчину ей и глаз-то не поднять, а что во сне происходит, то не в счет.

Жуан затеял войну, в которой Балтазар потерял руку, инквизиция затеяла войну, в которой Блимунда потеряла мать, Жуан ничего не добился, потому как по заключении мира мы при чем были, при том и остались, ничего не добилась и инквизиция, потому как вместо одной умершей ворожеи десять новых нарождается, да и среди новорожденных мужеска пола колдунов хватает. Каждый включен в свой список, у каждого свой смысл существования, дни каждого заполнены на свой лад, мертвые числятся на одной странице, на обороте ее хлопочут живые, и разные есть способы взимать и платить налоги, есть деньги, добытые ценою крови, и есть кровь, пролитая ради денег, но иные всему предпочитают молитвы, из числа их королева, богомольная роженица, она на свет появилась, чтобы рожать да молиться, детей родит всего шестеро, а молитвам счет потерян, нынче едет к послушникам Общества Иисусова, завтра в приходскую церковь Апостола Павла, а то выстаивает девятидневные молебны во храме Святого Франциска Ксаверия, а то едет поклониться изваянию Богоматери Всех Страждущих, а то навещает Лойоский монастырь Святого Бенедикта, а то направляется в приходскую церковь Воплощения Сына Божия, и едет в Марвилский монастырь Непорочного Зачатия, и едет в монастырь Святого Бенедикта Целителя, и едет поклониться образу Богоматери Пресветлой, и едет в церковь Тела Господня, и едет в церковь Богоматери Милосердной, и в церковь Святого Роха, и в церковь Пресвятой Троицы, и в королевский монастырь Пресвятой Девы, и едет поклониться образу Богоматери Приснопамятной, и едет в церковь Святого Петра Алкантарского, и в церковь Богоматери Лоретской, и в монастырь Благовещенья, когда королева собирается покинуть дворец, дабы отправиться на богомолье, гремит барабан и поет флейта, разумеется, не королева бьет в барабан и играет на флейте, что за бредни, еще чего не хватало, алебардщики выстраиваются в ряд, и поскольку на улицах грязь, как всегда, невзирая на все распоряжения и уведомления о содержании города в чистоте, то перед каретою королевы выступают носильщики с широкими досками на спине, выходит она из кареты, кладут они доски наземь, и так все время, королева шествует по доскам, носильщики перетаскивают их вперед, она всегда в чистоте, они всегда в грязи, подобна королева, госпожа наша, Господу нашему Иисусу Христу, шествующему по водам, и по милости сего чуда идет она в женский монастырь Пресвятой Троицы, и в монастырь Бернардинок, и в монастырь Сердца Иисусова, и в монастырь Святого Альберта, и в церковь Богоматери, Милость Дарующей, да нам ее дарует, и в церковь Святой Екатерины, и в монастырь Братии Святого Павла, и в монастырь Босоногих Августинцев, и в кармелитскую обитель Богоматери, и в церковь Богоматери Мучеников, ибо все мы мученики, и в монастырь Святой Иоанны Королевны, и в монастырь Спасителя, и в монастырь Святой Моники, черницы коего бунтовали недавно, и в королевский монастырь Утоления Печалей, но известно нам, куда не решается она наведаться, в Одивеласский монастырь, и все догадываются, по какой причине, несчастная обманутая королева не видит обмана в одних лишь молитвах, вот и молится часы и дни напролет, то по какому-то поводу, то сама не зная, есть ли у нее таковой, молится за ветреного мужа, за родичей в дальней стороне, за землю, что ей неродная, за детей, что родные ей лишь наполовину, а то и меньше, как божится на небе инфант дон Педро, за португальскую империю, и молится, потому что чума грозит, и потому что война была, только что кончилась, и потому что новая вот-вот начнется, молится за золовок-инфант и деверей-инфантов, за дона Франсиско тоже, молится Святому Семейству, замаливая волнения плоти, вымаливая спасение, молится в страхе от мук адских, в ужасе от своей королевской доли, в скорби от женской доли своей, в двойной своей печали, молится, ибо жизнь уходит, молится, ибо смерть близка.

Теперь у доны Марии-Аны будут другие поводы молиться, куда более настоятельные. Король очень занемог, страдает приступами несварения желудка, недуг-то давний, это нам известно, но сейчас королю стало хуже, он пребывает в беспамятстве дольше, чем при обычном обмороке, вот превосходный урок смирения, столь велик король, а лежит без сознания, какая ему польза оттого, что он владыка Индии, Африки и Бразилии, мы в этом мире ничто, и все, чем владеем, здесь остается. По обычаю и из предосторожности спешат причастить его, не может же его величество умереть без отпущения грехов, подобно простому солдату на поле битвы, куда капелланам не добраться, да неохота и добираться-то, но и король порою попадает в нелегкое положение, как, например, в Сетубале, когда глядел он из окна на бой быков и вдруг ни с того ни с сего свалился в глубоком обмороке, лейб-медик тут как тут, щупает пульс, собирается отворить кровь, исповедник является со святыми дарами, но кто же знает, какие еще грехи совершил дон Жуан V со времени последней исповеди, и даже если была она только вчера, сколько можно нагрешить и в мыслях, и в деяниях за целые сутки, да и обстоятельства неподобающие, внизу на площади мрут быки, а король закатил глаза, то ли помирает, то ли нет, если и помрет, то не от ран, каковые иной раз наносят внизу животные людям, когда удается им отомстить врагу, как только что произошло с доном Энрике ди Алмейдой, которого бык подбросил в воздух вместе с конем и которого как раз сейчас уносят с двумя сломанными ребрами. Король наконец открыл глаза, на этот раз отделался испугом, но руки у него дрожат, ноги подгибаются, лицо бледно, не похож на бравого кавалера, что одним махом опрокидывает монашек, а где монашки, там и мирянки, не далее как в прошлом году одна француженка родила от него сына, видели бы его сейчас любовницы, и монастырские, и вольные, не узнали бы в этом увядшем, потухшем человечке неутомимого августейшего жеребца. Дон Жуан V отправляется в Азейтон, может, снадобья и целебный воздух вылечат его от меланхолии, так именуют медики его болезнь, по всему вероятию, его величество страдает по причине испорченных гуморов, [по причине испорченных гуморов… — см. примечание 15.] от этого обычно и происходят запоры, застаивание желчи, вторичные следствия черной меланхолии, каковою болен монарх, а детородные органы в полнейшем порядке, невзирая на любовные излишества и на то, что рискует он подцепить французский недуг, в этом случае будут пользовать его вытяжкою из шпорника, наилучшее лекарство для болезней рта и десен, а также семенников и всего, к сему прилежащего.