При столь веских доводах дон Жуан V взял назад свое предложение касательно экипажей, как до того взял назад предложение, касавшееся фелюг, и послушники, не захватив с собою ничего, кроме требников, утром вышли в путь из Рибамарского монастыря Святого Иосифа, тридцать несмышленых и неопытных подростков во главе с наставником братом Мануэлом да Крус […братом Мануэлем да Крус… букв.: Мануэл, посвятивший себя кресту. Упоминающийся ниже Жозе ди Санта-Тереза поручил себя покровительству святой Тересы.] и еще одним монахом-надзирателем, братом Жозе ди Санта-Тереза. Бедные отроки, бедные неоперившиеся птенцы, мало того, что наставниками при послушниках были самые грозные тираны, и притом не ведавшие исключений, у них на уме одно, ежедневно увеличивать порцию розог, шесть ударов, семь, восемь, пока у бедняг на спине живого места на останется, но и этого недостаточно, пусть потаскают на хребте, израненном и наболевшем, всякого рода поклажу, а то как бы не выздоровели, и вот теперь им предстояло пройти босиком шесть миль по горам и долам, по камням и по грязи, по дорогам столь скверным, что по сравнению с ними шелковым лугом была земля под копытами ослика, на котором восседала Пречистая Дева во время бегства в Египет, о святом Иосифе что говорить, он образец терпения.

Полмили прошагали, вернее, проковыляли, при такой дороге живо большой палец себе изувечишь, камни смертоубийственно острые, как по терке идешь, у самых слабеньких ноги уже кровоточили, оставляя цепочку этаких алых цветов благочестия, зрелище было бы весьма красивым и душеспасительным, если бы не холод, если бы физиономии послушников не покрылись трещинами, а глаза не слезились, нелегко сподобиться неба. В пути молились они по требникам, болеутоляющее средство, предписываемое при всех муках душевных, но на сей раз они испытывают муки телесные, от пары сандалий было бы куда больше проку, чем от самой надежной из молитв, Господи, не вводи меня во искушение, раз уж это для тебя столь важно, но прежде удали вон тот камень с моего пути, коли отец ты и камням, и монахам, а то получается, им отец ты, а мне отчим. Нет жизни тяжелее, чем жизнь послушника, разве жизнь мальчика на побегушках, пожалуй, так оно и останется на долгие годы, даже можем сказать мы, что послушник не кто иной, как мальчик на побегушках у Господа Бога, пусть подтвердит хоть брат Жуан да Носса-Сеньора, […Жуан да Носса-Сеньора… букв.: Жуан, посвятивший себя Богоматери (Nossa Senhora — португ.).] который был послушником в этом же францисканском ордене и который должен пожаловать в Мафру, дабы прочесть проповедь, на третий день освящения, впрочем, прочесть проповедь ему так и не удастся, поскольку вызван был он всего лишь в качестве запасного проповедника, так вот, пусть подтвердит этот самый брат Жуан Пузан, прозванный так за великую тучность, каковую приобрел, став монахом, а в пору послушничества и худобы бродил он по Алгарве, выпрашивал ягнят для монастырского стада, три месяца на это потратил, в отрепьях ходил, босой, голодный, только представить себе эти муки, сбить ягнят в стадо, со стадом брести из края в край, вымаливать Христа ради еще ягненочка, пасти их всех, и, покуда свершал он сии богоугодные дела, желудок у него ныл от постоянного голода, жил-то он на хлебе и воде, самое большое искушение миска с похлебкой, так в глазах и стоит. Что мальчишка на побегушках, что новобранец, что послушник, у всех троих не жизнь, а мука.

Немало на свете дорог, но порою они повторяются. Выйдя из монастыря, послушники проследовали к Келусу, миновали Белас и Сабуго, передохнули малость в Морелене, по мере возможности подлечили израненные ноги в лазарете, а затем, терпя двойную муку, покуда не приспособились, направились в сторону Перо-Пинейро, и то был самый тяжкий из переходов, ибо дорога вся была усыпана мраморной крошкой. За каменоломней, на спуске к Шелейросу, увидели они деревянный крест при дороге, знак, что умер кто-то на этом месте, чаще всего случается, что от рук разбойников, так ли оно было в этом случае или не так, а всегда надобно прочесть «Отче наш» за упокой чьей-то души, стали на колени монахи и послушники, прочли хором молитву, бедняги, вот это воистину высшее милосердие, молиться неведомо за кого, когда стоят они на коленях, видны босые их подошвы, такие натруженные, окровавленные, наболевшие и грязные, когда стоит человек на коленях, самое трогательное ступни его, обращенные к небу, куда нет им пути. Дочитав «Отче наш», спустились в долину, миновали мост, снова уткнувшись в требники, и не увидели женщину, выглянувшую на порог своего дома, и не услышали, как сказала она. Проклятье монахам.

По воле случая, распоряжающегося добрыми и злыми событиями, на перекрестке дороги, ведущей из Шелейроса, и дороги, ведущей из местечка Алкайнса-Пекена, послушники встретились с обозом, везшим изваяния, и братия выражала по сему поводу великую радость, считая встречу добрым предзнаменованием. Монахи пошли в головах обоза, как передовое охранение и оплот против нечистого, распевая во весь голос хвалебные гимны, и не воздымали крест к небу лишь потому, что у них не было оного, даже если бы и позволил это ритуал. Так вступили они в Мафру, где оказали им триумфальный прием, а ноги-то у них были так изранены, а блуждающие взгляды являли такой восторг религиозный, но, может, от голода это, они же от самого монастыря Рибамарского идут пешком и все это время ели только черствый хлеб, размоченный в родниковой воде, но теперь-то, уж конечно, угостят их получше отцы, ведающие делами милосердия, у которых они нынче устроятся, ведь еле ходят, вот так же с праздничными кострами бывает, сказано же, пламя отпылало, остается пепел, радость миновала, остается грусть. Они даже не присутствовали при выгрузке статуй. Пришли инженеры и грузчики, приволокли лебедки, блоки, козлы для подъема груза, канаты, подушки, клинья, колодки, орудия, грозящие бедой, того и гляди выйдут из повиновения, потому-то и сказала та женщина из Шелейроса, Проклятье монахам, и в поте лица своего со скрежетом зубовным сняли работные люди изваяния с повозок и составили в кружок, и вот стоят они во весь рост, спиною к окружающим, словно собрались, дабы посовещаться либо повеселиться, между святым Висенте и святым Себастьяном стоят три святые угодницы, Елизавета Венгерская, Клара, Тереса кажутся по сравнению с ними клушами-недомерками, но женщин на пяди не меряют, даже если они не из числа святых.

Спускается Балтазар в низину, шагает домой, на постройке работа еще идет, но поскольку вернулся он издалека, из Санто-Антонио-до-Тожал, не забудем, и переход был нелегкий, то имеет он право уйти пораньше, должен только снять с волов ярмо и задать им корм. Подчас кажется, время стоит на месте, вот так ласточка, что свила гнездо на карнизе, прилетает, улетает, снует туда-сюда, но всегда у нас на виду, может даже прийти на ум и нам, и ей, что так оно и будет всю вечность или хотя бы половину этого срока, что тоже было бы недурно. Но вдруг смотришь, была и нет ее, а я ведь только что ее видел, куда же делась, а если есть у нас под рукой зеркало, Господи, как время пробежало, как я состарился, еще вчера была я цветком квартала, и вот уж нету ни квартала, ни цветка. У Балтазара нет зеркала, разве что в глазах наших он отражается, видят они, как спускается он по расползшейся грязи в селенье, и говорят ему, В бороде у тебя полно белых нитей, Балтазар, лоб твой покрылся морщинами, Балтазар, затылок твой стал как дубленый, Балтазар, плечи твои ссутулились, Балтазар, ты сам на себя не похож, Балтазар, но виной всему, несомненно, изъяны нашего зрения, ибо вон идет женщина, и там, где увидели мы старика, видит она молодого солдата, у которого спросила однажды, Как ваше имя, а может статься, видит она просто-напросто вот этого самого человека, что спускается по склону, перепачканный, поседевший, однорукий, Семь Солнц по прозвищу, если такое прозвище уместно при столь великой усталости, но для этой женщины он солнце незакатное, не потому, что это солнце всегда в блеске, но потому, что есть оно на свете, пусть тучи его прячут, пусть затмения случаются, но живет это солнце, Боже правый, и открывает объятия, кто кому, она ему, он ей, друг другу, они позор селения Мафра, обниматься эдак вот посереди площади, да еще в таких летах, может, это потому, что у них никогда не было детей, может, потому, что себе они кажутся моложе, чем есть на самом деле, бедные слепцы, а может, они единственные человеческие существа на свете, видящие друг друга такими, каковы они есть, сейчас, когда они вместе, даже нашим глазам дано видеть, что оба стали красивыми.

За ужином Алваро-Дього сказал, что статуи побудут покуда там, где их оставили, их уже не успеют разместить по соответствующим нишам, освящать собор будут в воскресенье, и тут уж придется порадеть и потрудиться, чтобы придать базилике благолепный вид завершенной постройки, ризница уже готова, но своды покуда не оштукатурены, и, поскольку кружала [Кружало — в строительном деле деревянная или металлическая дуга, на которой возводят свод, арку и т. п.] еще на виду, своды приказано затянуть парусиной, пропитанной гипсовым раствором, дабы под этим подобием штукатурки своды производили впечатление более опрятное, и таким же манером будет прикрыто отсутствие верхней части купола в церкви. Алваро-Дього знает множество таких хитростей, из обычного каменщика выбился в мраморщики, из мраморщиков в резчики, и он на хорошем счету у мастеров и чиновников, неизменно точен, неизменно уверен, руки у него такие умелые, речи у него такие почтительные, никакого сравнения с оравой погонщиков, эти при случае не прочь побуянить, разит от них навозом, да им же они и измараны, в то время как Алваро-Дього убелен и выбелен мраморной пылью, она въедается в бороду и в волосы на руках и пропитывает одежду на всю жизнь. Именно так и будет с Алваро-Дього, на всю жизнь, только жить ему недолго осталось, скоро свалится со стены, на которую незачем ему было лезть, его ремесло того не требовало, полез поправить камень, из его рук вышедший, и уж поэтому не мог тот камень быть плохо обтесан. Упадет он с высоты почти в тридцать метров, отчего и умрет, и эта Инес-Антония, которая сейчас так кичится тем, что муженька начальство жалует, станет грустной вдовой, вечно тревожащейся за сына, не упал бы, невзгодам бедняков конца нет. Еще сообщает Алваро-Дього, что послушники, не дожидаясь освящения, переберутся в две кельи, уже достроенные над поварней, и по этому поводу заметил Балтазар, что штукатурка-то сырая еще, а погоды очень студеные, как бы не расхворались монахи, и Алваро-Дього ответил, что в готовых кельях поставили жаровни, огонь в них поддерживают круглые сутки, и все равно потеют стены. А как, Балтазар, трудно было довезти статуи святых, Довезти-то довезли кое-как, тяжелей всего было погрузить, а там добрались помаленьку, помогли сноровка, да сила, да воловье терпение. Разговор угасал, угасал огонь в очаге, Алваро-Дього и Инес-Антония отправились спать, про Габриэла и говорить нечего, уснул еще за ужином, тут спросил Балтазар, Хочешь пойти поглядеть статуи, Блимунда, небо, должно быть, чистое, и луна скоро выйдет, Идем, отвечала она.

Ночь была ясная и холодная. Покуда поднимались они вверх по склону холма Вела, появилась луна, огромная, багряная, сперва вычертила силуэты звонниц, потом неровные абрисы стен, что повыше, и, наконец, маковку холма, на которую ушло столько трудов и пороха. И Балтазар сказал, Завтра отправлюсь к Монте-Жунто, погляжу, как машина, полгода прошло с тех пор, как я был последний раз, как она там, И я с тобой, Да незачем, выйду рано, если работы окажется немного, вернусь еще засветло, сейчас самое подходящее время, потом начнутся праздники освящения, коли заладят дожди, дороги совсем развезет, Будь осторожен, Не беспокойся, разбойники меня не прикончат и волки не загрызут, Не о волках речь и не о разбойниках, О чем же, Я про машину говорю, Ты всегда мне твердишь, береги, мол, себя, я ухожу и возвращаюсь, уж так осторожен, осторожнее некуда, Вот и будь осторожен, ничего не упускай из виду, Не тревожься, женушка, час мой еще не пробил, Как не тревожиться, муженек, рано или поздно, а пробьет он.

Они вышли на просторную площадь перед церковью, ее громада рвалась с земли к небу, отодвинувшись от прочих зданий. Там, где должно стоять дворцу, с одной стороны была земляная площадка, а с другой виднелось несколько деревянных строений, предназначенных для церемоний во время освящения. Столько лет работы, целых тринадцать, и так мало сделано, диву даешься, всего лишь недостроенная церковь, монастырь, два крыла которого доведены только до второго этажа, а все прочее до конца первого, каких-то сорок келий, а понадобится триста. Кажется, что мало сделано, а сделано много, даже слишком много. Ползет муравей на гумно и подбирает ость. От гумна до муравейника десять метров, всего-то десять человеческих шагов. Но дотащить эту ость и проделать этот путь должен муравей, а не человек. Вот и здесь, в Мафре, вся беда в том, что трудятся люди, а не великаны, а если этою постройкой, а также другими, как из минувших времен, так и из грядущих, хотят доказать, что человек тоже способен выполнить работу, которая под стать великанам, тогда нужно смириться с тем, что людям понадобится на великанскую работу столько же времени, сколько понадобилось бы муравьям на человечью, все требует соответствующих мерок, муравьи и монастыри, каменная плита и пшеничная ость.

Блимунда и Балтазар вошли в кружок, составленный изваяниями. Лунный свет озаряет спереди высоченные статуи святого Висенте и святого Себастьяна, трех святых угодниц, стоящих между ними, а дальше с обеих сторон тела и лица все глубже погружаются в тень, так что в полной темноте скрываются святой Доминик и святой Игнатий, а также святой Франциск Ассизский, и если это знак того, что он уже осужден, то с ним поступили крайне несправедливо, ибо он заслуживает места на свету, подле своей святой Клары, и нечего усматривать в этом какие-то намеки на плотские сношения, а если даже так, если было, что такого, из-за этого люди не перестают быть святыми, зато святые становятся людьми. Блимунда всматривается в изваяния, некоторые узнает с первого взгляда, другие припоминает, изрядно помучившись, касательно тех не уверена, а те для нее словно запертые сундуки. Понимает, что буквы эти, эти знаки, выбитые на цоколе статуи святого Висенте, ясно объясняют умеющим читать, каково его имя. Она проводит пальцем по прямым линиям и изгибам букв, словно слепой, еще не выучившийся читать свою выпуклую азбуку, Блимунда не может спросить у статуи, Кто ты, слепой не может спросить у листа бумаги, Что на тебе написано, только Балтазар в свое время сумел ответить, Балтазар Матеус, по прозванью Семь Солнц, когда осведомилась Блимунда, Как ваше имя. В этом мире на всякий вопрос можно получить ответ, вот только время вопросов никак не наступит. Со стороны моря появилось облачко, одно-единственное в ясном небе, на долгий миг прикрыло луну. Статуи превратились в белые расплывчатые пятна, утратили контуры и черты лица, они теперь словно мраморные глыбы, еще не попавшие в руки ваятеля, не тронутые его резцом. Они перестали быть угодниками и угодницами, теперь это всего лишь первозданные сущности, не могут подать голос, даже то подобие голоса, что дается внешним рисунком, их очертания так же первозданны, так же расплывчаты, как очертания мужчины и женщины, что растворились среди них в темноте, но эти-то не из мрамора, они просто живая плоть, а нам известно, ничто не сливается с тьмою земли теснее, чем тело человеческое. Под медленно плывущей большой тучей отчетливее проступили огни костров, что скрашивали бдение часовых. Вдалеке виднелся смутно остров Мадейра, распластавшийся по земле всею своей массой, словно уснувший дракон, дышащий, как сорок тысяч кузнечных мехов, ибо столько людей там спит, да еще горемыки в лазаретах, где нет ни одной свободной койки, разве что лазаретные служители уберут труп, у этого утроба лопнула, у этого опухоль была, этот кровью харкал, у этого удар был, параличом его разбило, а второй удар его доконал. Туча уплыла в глубь полей, неудачно сказано, уплыла вглубь, туда, где начинаются поля, хотя поди знай, что происходит с тучей, когда отводим мы от нее взгляд либо когда прячется она вон за ту гору, может, и впрямь забирается в глубь полей, а то опускается на поля, оплодотворяя их, кто разгадает тайны ее жизни и необычайные дарованные ей свойства, Идем домой, Блимунда, сказал Балтазар.

Они вышли из кружка статуй, вновь озаренных лунным светом, и, перед тем как спускаться в долину, Блимунда оглянулась. Статуи поблескивали, как соль. Если навострить ухо, можно было расслышать гул разговора, доносившийся с того места, то ли совещались, то ли спорили, то ли обменивались впечатлениями, впервые, быть может, с тех пор, как выехали они из Италии в трюмах, среди крыс и сырости, либо накрепко привязанные к палубе, быть может, это последний общий разговор их при лунном свете, больше случаев не представится, в самом скором времени разместят их по нишам, некоторым никогда больше не увидеть друг друга, разве что сбоку, некоторым по-прежнему останется лишь одно, смотреть в небо, словно наказание им такое. Сказала Блимунда, Наверно, святые несчастны, какими сделали их, такими и приходится им оставаться, коли это святость, что же тогда вечное проклятие, Это ведь только статуи, Мне вот хотелось бы, чтобы сошли они с каменных своих подставок и стали людьми, такими же, как мы, со статуями нельзя разговаривать, Как знать, может, они разговаривают друг с другом, когда остаются одни, Этого мы не знаем, но, если говорят они лишь друг с другом и без свидетелей, на что тогда нужны они нам, вот я о чем спрашиваю, Я всегда слышал, что святые нужны для нашего спасения, Сами-то ведь они не спаслись, Кто тебе сказал такое, Нутром чувствую. Что ты чувствуешь нутром, Что никому нет спасения и никому нет погибели, Так думать грех, Греха не существует, есть только смерть и жизнь, Жизнь сначала, а смерть потом, Ошибаешься, Балтазар, сначала смерть, потом жизнь, умирает то, чем были мы, нарождается то, что мы есть, вот почему не умираем мы с одного разу, А когда засыпают нас землей, когда Франсиско Маркес попадает под фуру с плитой, разве это не смерть без возврата, Если мы говорим про Франсиско Маркеса, стало быть, он рождается, Но он ведь не знает о том, Точно так же и мы толком не знаем, что же мы такое, а все-таки живем, Блимунда, откуда ты все это знаешь, Я лежала в утробе матери с открытыми глазами и все оттуда видела.

Они вошли во двор. Лунный свет уже приобрел молочный оттенок. Тени были глубокой черноты и еще отчетливее по очертаниям, чем при солнце. Близ дома был старый сарай, крытый полусгнившими ивовыми прутьями, там в пору большего достатка, когда в доме была ослица, она отдыхала от трудов своих. На домашнем языке сарай этот назывался ослицыно стойло, хотя владелица околела очень давно, так давно, что даже Балтазар не помнил, то ли катался на ней верхом, то ли нет, и, когда он выражал такого рода сомнения либо говорил, Пойду положу грабли в ослицыно стойло, думал, что права Блимунда, ему как будто виделась ослица, она появлялась то навьюченная корзинами, то под жестким вьючным седлом, и мать кричала ему из кухни, Пойди помоги отцу снять сбрую с ослицы, помощи от него было с ноготок, такой малолетка, но он приучался к тяжелому труду, и, поскольку за каждое усилие положена награда, отец сажал его на влажный хребет животного и катал по двору, довелось, стало быть, Балтазару поиграть в верхового на такой лошадке. В этот-то сарай и повела Блимунда Балтазара, не впервые входили они туда в ночные часы, по желанию то его, то ее, они делали это, когда чувствовали, что не удастся подавить стона, а то и восклицания, к соблазну Алваро-Дього и Инес-Антонии с их тихими супружескими радостями, к непереносимому возбуждению племянника Габриэла, коему пришлось бы утешаться грешным способом. Старинные широкие ясли, которые некогда, в пору их надобности, были подвешены под потолком на высоте, соответствующей росту ослицы, теперь стояли на полу, рассохшиеся, но удобные, как королевское ложе, а внутри был ворох соломы и два старых одеяла. Алваро-Дього и Инес-Антония знали, для чего служат эти предметы, но делали вид, что ведать не ведают. Ни разу не взбрела им прихоть попробовать на новом месте, только к Габриэлу будут приходить сюда подружки после того, как в жизни этого дома наступят перемены, так скоро все это произойдет, и никто ничего не предчувствует. А может быть, кто и предчувствует, может быть, это Блимунда, не в том дело, что это она повела Балтазара к сараю, искони первый шаг, первое слово, первое движение были за женщиной, все дело в тревоге, от которой у нее ком в горле, и она неистово сжимает Балтазара в объятиях, жадно целует, бледные губы, нет былой свежести, иные зубы выпали, иные обломались, а все-таки любовь превыше всего.