Против обыкновения, они спали там до утра. Когда рассвело, Балтазар сказал, Иду к Монте-Жунто, и Блимунда встала, в полумраке кухни нашла кое-что из съестного, в доме все еще спали, она вышла, прикрыв дверь, захватила с собою котомку Балтазара, сложила туда еду и инструменты, не забыла и про клинок, от недоброй встречи никто не заговорен. Вышли они вместе, Блимунда проводила Балтазара далеко за селение, издали виднелись башни церкви, белые на хмуром небе, кто бы мог подумать, ночь была такая ясная. Они обнялись под деревом с низкой кроной, средь позолоченных осенних листьев, листья лежали у них под ногами, смешиваясь с землей, питая ее, чтобы зазеленела снова. Не Ориана в придворном своем наряде прощается с Амадисом, [Не Ориана в придворном своем наряде прощается с Амадисом… — Ориана и Амадис — главные герои классического рыцарского романа «Амадис Галльский», приписываемого перу португальца Васко ди Лобейры (конец XIV — начало XV в.). Впервые опубликован в 1508 г. испанцем Гарей Ордоньесом (или Родригесом) де Монтальво.] не Ромео, спускающийся по веревочной лестнице, ловит поцелуй Джульетты, наклонившейся к нему с балкона, это всего лишь Балтазар, отправляющийся на Монте-Жунто, дабы восстановить то, что разрушено временем, это всего лишь Блимунда, пытающаяся содеять невозможное и остановить время. В своих темных одеждах они словно две беспокойные тени, чуть отойдут друг от друга и снова возвращаются, не знаю, что предчувствуют они, что еще готовится, может быть, все это лишь игра воображения, влияние времени и места, а также нашей осведомленности о том, сколь недолговечно все доброе, мы не заметили его, когда пришло оно, не видели, когда оно было с нами, но ощущаем его отсутствие, когда оно исчезло, Не оставайся там слишком долго, Балтазар, Ты спи в сарае, может, я вернусь ночью, но если работы много окажется, приду только завтра, Я знаю, Прощай, Блимунда, Прощай, Балтазар.

Нет смысла пересказывать второе путешествие, если было описано первое. О том, как изменился сам путник, говорилось уже довольно, что же касается изменений, затронувших места и пейзажи, достаточно знать, что преобразуют их люди и времена года, люди помаленечку, дом появляется, сарай, распаханная борозда, стена, дворец, монастырь, мост, изгородь, проезжая дорога, мельница, времена года преобразуют все основательно, коренным образом, весна, лето, осень, она стоит сейчас, зима, она скоро наступит. Балтазар знает эти дороги как свои пять пальцев, имеется в виду правая рука. Отдохнул на берегу реки Педрегульос, где тешился с Блимундой в ту пору, когда цветы цвели, бессмертники на пустошах, маки на засеянных полях, а в зарослях блеклые чашечки. На пути встречаются ему люди, направляющиеся в Мафру, толпы мужчин и женщин, они бьют в барабаны и барабанчики, дуют в волынки, иногда шествие возглавляет монах или священник, нередко и паралитик на носилках, вдруг день освящения ознаменуется чудом, а то и не одним, поди знай, когда Богу заблагорассудится заняться медицинской практикой, вот и приходится слепым, хромым и параличным постоянно странствовать, Может, сегодня Господь пожалует, а что, если надежда меня обманула, вдруг доберусь я до Мафры, а у него день неприсутственный, либо послала его Матерь Божья в Кабо, где церковь Ее, как тут разберешься, а все-таки вера нас спасает, Спасает от чего, спросила бы Блимунда.

К началу второй половины дня дошел Балтазар до первых взгорков цепи Баррегудо. В глубине виднелась гора Монте-Жунто, вся освещенная солнцем, которое только что пробилось из-за туч. По склонам сновали тени, похожие на огромных бурых зверей, пробегали по взгоркам, попутно обдавая их холодом, а затем солнечный свет отогревал деревья, полнил блеском лужи. Ветер дул в недвижные крылья мельниц, посвистывал в «певуньях», [«Певунья» (cantarinha) — глиняная дудочка; такие дудочки прилаживали к крыльям ветряных мельниц, и они звучали под действием ветра.] такие вещи замечает только тот, кто идет себе, не помышляя ни о каких тяготах жизни, а думая лишь о том, что попадается на пути да попутно, вон туча на небе, солнце скоро пойдет на закат, ветер нарождается тут, а там умирает, листок шелохнулся либо слетел неспешно, а ведь кто, оказывается, способен на такого рода созерцание, бывший солдат, не знавший жалости в бою, с человекоубийством на совести, хотя, может, это преступление он искупил другими делами своей жизни, тем, что на груди у него крест был начертан кровью, тем, что видел он, какая земля большая и какое все на ней маленькое, тем, что с волами своими разговаривал спокойно и ласково, кажется, немного, но, видно, знает кто-то, что этого довольно.

Взобрался Балтазар на отрог Монте-Жунто, ищет почти невидимую тропу, что сквозь заросли приведет его к летательной машине, у него всегда сжимается сердце, когда приближается он к ней, ему страшно, а вдруг нашли ее, вдруг изломали, вдруг похитили, и каждый раз дивится он, завидя ее такой, словно она только что опустилась на землю и еще содрогается от скорости спуска в своем приюте из кустарников и диковинных вьюнков, диковинных, ибо в этих краях обычно они не растут. Не похитили ее и не изломали, вон она, на том же месте, крыло уперлось в землю, птичью шею не различить среди ветвей, темная голова, словно гнездо висячее. Балтазар подошел поближе, бросил котомку наземь, сел передохнуть, перед тем как приняться за работу. Съел две жареные сардинки на ломте хлеба, орудуя острием и лезвием ножа с искусством резчика миниатюр по слоновой кости, доев, вытер нож о траву, руку о штаны и подошел к машине. Солнце сверкало во всю мочь, воздух прогрелся. По крылу, ступая осторожно, чтобы не повредить ивовую оплетку, Балтазар забрался в пассаролу. Кое-какие доски палубы прогнили. Надо бы заменить их, принести все нужное, пробыть здесь несколько дней, а то еще, эта мысль пришла ему в голову только сейчас, разобрать машину на части, перенести в Мафру, спрятать под ворохом соломы либо в одном из подземелий монастыря, что, если договориться с самыми надежными из друзей, доверить им часть тайны, и Балтазар внутренне дивился, как он раньше об этом не думал, когда вернется, поговорит с Блимундой. Балтазар отвлекся, не замечал, куда ступает, вдруг две доски прогнулись, подломились, ушли из-под ног. Он суматошно замахал руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь, удержаться на ногах, крюком зацепил металлическое кольцо, с помощью которого убирались паруса, и вдруг, повиснув на нем всей своей тяжестью, Балтазар увидел, что ткань с громким треском сдвинулась в сторону, солнце залило машину, блеснули янтарные и металлические шары. Машина крутнулась дважды, прорвала, пробила кров из ветвей и взмыла ввысь. На небе не было видно ни облачка.


Всю ночь Блимунда не смыкала глаз. Вначале ждала она, что Балтазар вернется к исходу дня, как уже случалось, а потому вышла из селения, прошла почти полмили вперед по дороге, по которой он должен был вернуться, и очень долго, до самой темноты, просидела на бугорке у дороги, глядя на прохожих людей, что шли паломниками в Мафру на освящение собора, нельзя же упускать такой праздник, и милостыни, и еды наверняка хватит на всех, по крайней мере достанется толика и того и другого самым пронырливым и искусным в умении выжимать слезу, душа ищет утоления своих потребностей, тело тоже этим не пренебрегает. При виде женщины, сидящей на бугре, иные шалопуты, явившиеся из дальних мест, предположили было, что в селении Мафра принято встречать таким манером пришельцев мужеска пола, и они отпускали непристойные шуточки, застревавшие у них в глотке перед каменным лицом женщины и под пристальным ее взглядом. А тот, кто отважился попытать счастья не только с помощью слов, в испуге попятился, когда Блимунда сказала ему бесцветным голосом, Жаба в сердце твоем живет, плюю на нее, на тебя и на весь твой род. Когда совсем стемнело, паломники перестали появляться, в этот час Балтазар уже не придет или явится так поздно, что застанет меня в постели, либо, если оказалось, что работы много, будет он только завтра, сам так говорил. Блимунда вернулась домой, поужинала с золовкой, зятем и племянником, Стало быть, не пришел Балтазар, сказала золовка, Ума не приложу, что это за отлучки, сказал зять, Габриэл помалкивал, не дорос еще разговаривать при старших, но про себя думал, зря отец с матерью суют нос в жизнь дяди с теткой, половина человечества только о том и беспокоится, как бы поразузнать о жизни второй половины, те, впрочем, платят им той же монетой, ну и парнишка, такой молоденький, а вон какие вещи уже знает. После ужина Блимунда дождалась, пока все лягут, и вышла во двор. Ночь была ясная, небо чистое, в воздухе чуть веяло прохладой. Может статься, в этот самый час идет Балтазар берегом реки Педрегульос, к левой руке не крюк привязан, а клинок, от недобрых встреч и нескромных расспросов никто не избавлен, как уже было и сказано, и показано. Взошла луна, ему легче будет разглядеть дорогу, вскоре, конечно же, услышим мы его шаги в настороженном и всезаполняющем безмолвии ночи, он отворит калитку, а Блимунда тут как тут, встречает его, и больше мы ничего не увидим, ибо обязаны проявить скромность, довольно и того, что знаем мы, как велика тревога этой женщины.

Всю ночь она не смыкала глаз. Лежа в яслях, укутавшись в одеяла, пропахшие овцами, руном их и пометом, она вглядывалась в просветы ивовой кровли, сквозь которые сочился лунный свет, затем луна исчезла, была почти заря, ночь так и не успела побыть темной. С первыми лучами Блимунда встала, пошла в кухню взять что-нибудь из еды, отчего ты так разволновалась, женщина, еще не истекли сроки, что назначил Балтазар, может, вернется к полудню, много работы с машиной, она уже такая старая, да на ветрах, под дождями, он же предупреждал. Блимунда не слышит нас, она уже вышла из дому, идет знакомой дорогой, той самой, по которой придет Балтазар, разминуться они не могут. С кем разминется она, так это с королем, который как раз сегодня в начале послеобеденной поры вступит в селение Мафру, а при нем престолонаследник дон Жозе и сеньор инфант дон Антонио да слуги королевского дома, в высшей степени величественное будет зрелище, богатые кареты, великолепные кони, все это появится в наилучшем виде из-за поворота дороги средь стука колес и топота копыт, мир еще не видывал столь удивительной картины. Но хватит с нас описаний королевских празднеств, нам уже известно, чем отличаются они друг от друга, больше парчи, меньше, больше золота, меньше, наш долг следовать за этой женщиной, что расспрашивает всех встречных, может, видели мужчину с такими-то приметами, из себя такой-то он и такой, краше нет на свете, вот ведь заблуждение, оно ясно доказывает, что не всегда можно высказать то, что чувствуешь, в этом портрете кто признает Балтазара, темнолицего, с проседью, однорукого. Нет, женщина, не видели мы такого, и Блимунда продолжает путь, теперь уже не по проезжим дорогам, она идет прямиком, как в то совместное их путешествие, вот гора, вот кустарники, четыре камня рядком, шесть холмов кружком, час уже совсем не ранний, а Балтазара все не видно. Блимунда не садилась поесть, жевала на ходу, но бессонная ночь утомила ее, тревога подтачивает силы, еда застревает в горле, а гора Монте-Жунто, видневшаяся издали, словно бы отступает, что за чудо такое. Ничего таинственного, просто слишком медленно бредет Блимунда, если буду тащиться так, никогда не доберусь. Некоторых мест Блимунда не помнит, другие опознает по мосту, перекрестку, заливному лугу. И знает, что уже проходила здесь, потому что все на том же пороге сидит все та же старуха, шьет все ту же юбку, все осталось так, как было, за исключением Блимунды, которая идет одна.

Вспоминается ей, что в этих местах они с Балтазаром встретили пастуха, который сказал им, что это горы Баррегудо, а вон там гора Монте-Жунто, такая же, как любая другая, а запомнилась она не такою, может, из-за округлого своего выступа, она словно уменьшенное изображение этой части планеты, так и вправду поверишь, что земля круглая. Блимунда останавливается, оглядывается, сейчас нет здесь ни пастуха, ни стада, а есть только глубокая тишина да глубочайшее одиночество. Монте-Жунто так близко, кажется, протяни руку, и дотронешься до отрогов, так жена, стоя на коленях, протягивает руку и дотрагивается до бедра мужа. Блимунде в голову не могло прийти столь изысканное сравнение, это невозможно, ну и что, как знать, нам не проникнуть внутрь людей, поди знай, что они думают, мы ведь только тем и заняты, что сыплем наши собственные мысли в чужие головы, а потом говорим, Блимунда подумала, Балтазар подумал, а может, мы и ощущения приписываем им свои собственные, к примеру, прикосновение Блимунда ощутила на своем бедре, словно до него дотронулся ее муж. Она остановилась передохнуть, потому что ноги дрожали от дорожной усталости, от истомы, вызванной воображаемым прикосновением, но вдруг сердцем своим она ощутила уверенность, что там наверху встретит Балтазара за работой и в поту, а может, он завязывает последние узлы, а может, закидывает за плечо котомку, а может, уже спускается в долину, и потому крикнула она, Балтазар.

Ответа не было и быть не могло, крик немощен, наткнется на отвесный склон и возвращается к нам, утратив силу, не узнать собственного голоса. Блимунда стала торопливо карабкаться вверх, силы вдруг вернулись к ней приливом, она даже переходит на бег, когда склон становится более пологим, перед новым отрезком крутизны, и вот впереди, между двумя карликовыми вечнозелеными дубками, она различает почти невидимую тропу, проложенную Балтазаром, тропа ведет к пассароле. Она снова кричит, Балтазар, теперь-то он наверняка услышит, ведь их разделяют не горы, а всего только несколько впадин в склоне, будь она в силах остановиться, расслышала бы его ответный крик, Блимунда, она даже улыбается, до такой степени уверена в том, что слышала этот крик, тыльной стороной руки отирает пот или слезы, или, может быть, поправляет волосы, или смахивает пыль с лица, у этого жеста ведь столько значений.

Вот оно, место, оно словно опустевшее гнездо огромной птицы. Крик Блимунды, третий, все то же имя, крик не был пронзительным, вырвался и захлебнулся, словно чья-то гигантская рука выдернула из нее все внутренности, Балтазар, и тут же поняла, с самого начала она знала, что так будет. Слезы вдруг высохли, словно ей в лицо дохнуло из-под земли жгучим ветром. Спотыкаясь, подошла поближе, увидела вырванные с корнем кусты, вмятину, оставленную машиной, и с другой стороны, на расстоянии полудюжины шагов от вмятины, котомку Балтазара. Никаких других свидетельств о случившемся не осталось. Блимунда подняла глаза к небу, оно было уже не такое ясное, медленно и безмятежно проплывали облака, вечерело, и впервые в жизни она ощутила пустоту пространства, ей словно подумалось, Ничего там нет, но как раз в это она и не хотела верить, где-то в небе, должно быть, летит сейчас Балтазар, сражается с парусами, чтобы посадить машину. Она снова поглядела на котомку, подошла и взяла ее, почувствовала, как оттягивает ее клинок, и тут сообразила, что если машина взлетела вчера, то ночь вынудила ее опуститься на землю, а потому Балтазар сейчас не в небе, он, скорее всего, на земле где-нибудь, может, мертвый, может, живой, но раненый, она-то хорошо помнила, как мучительно было спускаться, хотя груз был тяжелее.

Она закинула котомку за плечо, здесь больше нечего было делать, и принялась обшаривать окрестности, карабкалась вверх и вниз по склонам, заросшим кустарниками, выбирала места повыше, теперь ей хотелось бы, чтобы глаза ее были как можно зорче, не той зоркостью, что обретала она, постясь, но той, которой обладают глаза сокола или рыси. Колючки изодрали ей юбку, в кровь расцарапали ноги, она обошла северный склон горы, потом вернулась к исходному месту и решила подняться повыше, и тут Блимунда сообразила, что ни сама она, ни Балтазар никогда не взбирались на вершину Монте-Жунто, теперь ей следовало бы подняться туда, покуда не стемнело, оттуда перед нею откроется пространство обширнее, разумеется, на расстоянии машина будет не очень-то видна, но иной раз на помощь приходит случай, а вдруг, добравшись до вершины, увидит она, что Балтазар машет ей рукой и подле него течет ручей, который утолит жажду их обоих.

Блимунда стала карабкаться вверх, браня себя за то, что мысль эта пришла ей в голову не в первый же миг, а только теперь, когда день уже клонится к вечеру. Сама не заметила, как вышла на тропу, извивами поднимавшуюся вверх, и удивилась, увидев повыше широкую проезжую дорогу, вот неожиданность, что же такое может быть на вершине, для чего проложена эта дорога, судя по всем признакам, она не заброшена, а проложили ее давно, может, и Балтазар набрел на эту дорогу. На одном из поворотов Блимунда остановилась как вкопанная. Впереди нее шел монах, доминиканец, судя по рясе, плотный, с жирным затылком. Блимунда, встревоженная, колебалась, то ли окликнуть его, то ли убежать. Монах, как видно, почувствовал, что поблизости кто-то есть. Остановился, поглядел в одну сторону, в другую, потом назад. Поднял руку в благословении, подождал. Блимунда подошла, Deo gratias, [Deo gratias (лат.) — Благодарение господу.] молвил доминиканец, Что делаешь ты здесь, спросил он. В ответ Блимунда смогла сказать только, Мужа своего разыскиваю, а как дальше объяснять, не знала, заговори она о летательной машине, о пассароле и облачных сгустках, монах принял бы ее за умалишенную. Она отступила на несколько шагов, Мы из Мафры, муж мой пришел сюда, на Монте-Жунто, потому что мы прослышали, что водится здесь птица небывалой величины, боюсь я, что птица та его унесла, Никогда не слыхал я ни о какой птице, да и никто из братии не слыхал, А на этой горе есть монастырь, Есть, Не знала я. Монах, словно бы в рассеянности, сделал несколько шагов вниз по дороге. Солнце стояло уже очень низко, со стороны моря на небе клубились облака, а потому сумерки приняли пепельный оттенок. Стало быть, не видели вы тут человека, у которого нет кисти левой руки, вместо нее крюк, спросила Блимунда, Это и есть твой муж, Да, Нет, никого не видал, И не видали в небе громадной птицы, Нет, никакой громадной птицы не видал, Коли так, вернусь домой, благословите меня, святой отец, Вот-вот стемнеет, если пустишься в путь, как бы тебе не заблудиться, да и волки здесь водятся, могут напасть, Коли пойду сейчас, успею до заката спуститься в долину, Путь длиннее, чем кажется отсюда, слушай-ка, поблизости от монастыря есть развалины другого монастыря, так его и не достроили, можешь провести там ночь, а завтра снова примешься искать своего мужа, Вернусь домой, Поступай, как хочешь, потом не пеняй на меня, что не предупредил тебя об опасности, и с этими словами монах пошел вверх по широкой дороге.

Блимунда не двинулась с места, она снова заколебалась. Еще не стемнело, но поле внизу все подернулось тенью. Тучи клубились по всему небу, подул влажный ветер, похоже, дождь собирается. Она почувствовала, что устала смертной усталостью. О Балтазаре она уже почти не думала. Ей смутно верилось, что она разыщет его завтра, а потому сегодня искать нет смысла. Села на камень у обочины дороги, сунула руку в котомку, нашла то, что осталось от Балтазаровых припасов, высохшую сардинку, черствую-пречерствую горбушку. Пройди здесь кто-нибудь в тот час, испугался бы до смерти при виде женщины, которая сидит здесь безбоязненно, ведьма, само собою, поджидает прохожего, чтобы насосаться его крови, или товарок, чтобы скопом полететь на шабаш. А на самом деле она всего лишь несчастная женщина, потерявшая мужа, унесло его волею ветров по воздуху, и она на любую ворожбу пошла бы, лишь бы вернуть его, да ничего не умеет, какой ей прок от того, что видит она недоступное зрению других, какой ей прок от того, что собирала она воли людские, если они-то как раз и унесли от нее Балтазара.