Стемнело. Блимунда поднялась на ноги. Ветер стал холоднее, усилился. Здесь, в горах, было неприютно до отчаяния, и она разрыдалась, накипевшие слезы нашли наконец выход. Тьма наполнилась пугающими звуками, ухал сыч, шуршали ветви каменных дубов, и, если слух ее не подводил, откуда-то доносился волчий вой. У Блимунды еще хватило мужества спуститься на сотню шагов по направлению к долине, но ощущение было такое, словно спускается она в глубь колодца и не знает, что за пасти подстерегают ее, ощерившись под поблескивающей водой. Попозже, если небо прояснится, выйдет луна, озарит ей путь, но зато и сама она станет видна любому живому существу, рыскающему здесь, в горах, и если иных спугнет, то при виде других сама оцепенеет от страха. Блимунда замерла, вся дрожа. Что-то непонятное прошмыгнуло совсем рядом. Она не выдержала. Ринулась вверх по дороге бегом, словно за нею гнались все дьяволы ада и все чудища, населяющие землю, существующие и воображаемые. За последним поворотом увидела монастырь, приземистое, распластавшееся по земле строение. Сквозь узкие окна церкви сочился бледный свет. Под звездным небом, под бормотуньями тучами, нависшими так низко, словно гора Монте-Жунто была самой высокою в мире, стояла гробовая тишина. Блимунда подошла к церкви, ей послышались напевные речи, молятся, должно быть, служат вечерню, когда она подошла поближе, речитатив зазвучал громче, внутри голоса во всю силу взывали к небу, но взывали так смиренно, что Блимунда снова разрыдалась, быть может, монахи, сами того не ведая, выведут Балтазара к ней из высей небесных либо из погибельной чащобы, быть может, чудодейственные латинские слова исцелят раны, от которых он, верно, страдает, а потому Блимунда присоединилась к хору молящихся, произнося мысленно известные ей молитвы, что от всего помогают, от погибели, от лихоманки и тоски душевной, там, наверху, разберутся.

Развалины находились за монастырем, на площадке пониже, у самого склона. Смутно виднелись высокие стены, своды, углубления, предназначенные, как можно было догадаться, для келий, подходящее место для ночлега, здесь можно было укрыться и от холода, и от диких зверей. Блимунда все так же опасливо вступила в гущу застоявшейся под сводами мглы, вытянув перед собою руки и осторожно переставляя ноги, как бы не угодить в какую-нибудь ямину. Постепенно глаза ее привыкли к темноте, затем свет рассеянных по небу звезд обозначил узкие оконные проемы в стенах. Под ногами была земля, чистая, поросшая низенькой травкой. Блимунда разглядела и второй этаж, но туда не забраться, по крайней мере сейчас не видно было пути. Она постелила в углу одеяло и легла, подложив котомку под голову. На глазах у нее снова выступили слезы. Плача, она уснула, перешла из яви в сон между двумя всхлипами и все плакала, покуда спала, и снилось ей, что она плачет. Продлилось это недолго. Разогнав облака, выплыла луна, лунный свет проник в развалины, словно живая тварь, и Блимунда проснулась. Ей показалось, что свет встряхнул ее тихонько, коснулся лица или руки, лежавшей поверх одеяла, но поскребыванье, которое слышала она теперь, было то же самое, что, как ей казалось, слышала она раньше, еще во сне. Шум то приближался, то удалялся, словно его производило какое-то существо, которое ищет и не находит, но не прекращает поисков, возвращается упорно, как будто зверь какой-то, укрывающийся обычно в этом месте и внезапно сбившийся с пути. Блимунда приподнялась на локтях, прислушалась. Теперь звук был как от шагов, очень осторожных, почти неслышных, но близких. За одним из окон промелькнула смутная фигура, свет вычертил на шероховатой каменной стене гротескный профиль. И тотчас же Блимунда признала монаха, которого встретила на дороге. Он тогда сказал ей, где можно найти пристанище, и вот пришел узнать, последовала ли она его совету, но сделал это не из христианского милосердия. Блимунда тихонько откинулась назад и замерла, может быть, он не разглядит ее, может быть, разглядит и скажет, Отдыхай, бедная, усталая душа, коли так, вот чудо было бы, и сколь поучительное, но истина не такова, истина в том, что монах пришел ублажить свою плоть, его и осуждать нельзя, в этой пустыне, на кровле земной, так трудна жизнь человеческая. Фигура заслоняет окно полностью, это фигура высокого и сильного человека, слышно его дыханье. Блимунда заранее отодвинула котомку в сторону и, когда человек стал на колени, быстро сунула туда руку, схватила клинок, изготовила, словно кинжал. Мы знаем, что произойдет, так суждено было уже тогда, когда кузнец в Эворе выковал Балтазару клинок и крюк, один сейчас в руке у Блимунды, другой бог весть где. Монах ощупал ноги Блимунды, тихонечко подвинул их в одну сторону, в другую, неподвижность женщины разжигает его еще сильней, может, она проснулась и хочет мужчину, вот уже рука монаха нащупывает путь, женщина вздрогнула, но и только, монах в восторге, он чувствует, как руки женщины обхватили его спину, выпадают минуты великой радости и в жизни доминиканца. Блимунда обеими руками вонзает клинок в спину монаха, клинок задевает сердце, уходит все глубже, двадцать лет металл дожидался второй своей жертвы. Крик замер в горле доминиканца, превратившись в смертный хрип, который тут же оборвался. Блимунда напряглась всем телом, в ужасе не от того, что совершила убийство, а оттого, что ощутила давящую тяжесть монаха, теперь удвоившуюся. Действуя локтями, она яростно оттолкнула его, выбралась на волю. Лунный свет обозначил белизну сутаны, расплывающееся по ней темное пятно. Блимунда поднялась на ноги, прислушалась. В развалинах было очень тихо, слышалось только биенье ее сердца. Она ощупала землю, подобрала котомку и одеяло, которое ей пришлось дернуть изо всех сил, потому что оно запуталось в ногах у монаха, и положила и котомку, и одеяло на освещенном месте. Затем вернулась к телу, взялась за клинок, дернула раз, другой. Должно быть, застрял между ребрами в момент предсмертной судороги. В отчаянии Блимунда уперлась ногой в спину монаха и резким рывком вытащила клинок. Послышалось частое бульканье, черное пятно разлилось половодьем, Блимунда отерла клинок о сутану, сунула в котомку, которую забросила себе за плечо, так же, как одеяло. Уже собираясь выйти, оглянулась и увидела, что монах обут в сандалии, она сняла их, мертвец и босой придет куда суждено, в ад или в рай.

В густой темноте под стенами развалины Блимунда остановилась, задумалась над тем, какой выбрать путь. Она не отваживалась идти по открытому месту, перед монастырем, там ее мог увидеть кто-то, может, еще один монах посвящен в тайну, ждет возвращения приятеля, вон как задержался, видно, резвится в свое удовольствие, Проклятье монахам, пробормотала Блимунда. Теперь нужно было превозмочь все страхи, что бы ни пугало ее, хоть волк, если это не пустые россказни, хоть шуршанье ползущей невидимки, которое она слышала своими ушами, нужно было углубиться в заросли, отыскать путь, что ж, вперед, туда, где ее не смогут увидеть. Она сняла разбитые деревянные башмаки, обула сандалии монаха, большие, разношенные, но крепкие, завязала кожаные ремешки на щиколотках и стала спускаться так, чтобы развалины были между нею и монастырем все время, покуда не спрячет ее кустарник либо бугор. Ее окружали лесные шорохи, омывала белизна лунного света, затем наползли тучи, прикрыли ее мглой, но внезапно Блимунда почувствовала, ее ничто не страшит, она сейчас спустится в долину, не дрогнув сердцем, появись хоть нечисть, хоть оборотни, хоть души чистилища, хоть блуждающие огни, она отгонит их клинком, это оружие куда действенней, чем все злые чары и ухищренья, светильник, что светит мне впереди, озаряет мой путь.

Всю ночь шла Блимунда. Ей нужно было оказаться как можно дальше от Монте-Жунто к тому мгновенью, когда братия соберется на заутреню. Заметят отсутствие монаха, примутся искать его, сперва в келье, потом по всему монастырю, в трапезной, в зале капитула, в библиотеке, в саду, настоятель объявит его беглым, начнутся бесконечные перешептыванья по углам, а если кто-нибудь из братьев посвящен в тайну, то потеряет покой, может, будет допекать его зависть к удаче сотоварища, славная, должно быть, попалась бабенка, коли ради нее стоило распроститься с сутаной, затем поиски переместятся за пределы монастыря, может, уже перевалит за полдень, когда найдут убитого, вон что могло быть со мною, думает монах и уже не завидует, в конце концов все в руке Божией.

Добравшись к середине утра до берега Педрегульоса, Блимунда решила передохнуть там от своих ночных странствий вслепую. Сандалии убитого она выбросила еще раньше, чтобы черт не подстроил ей ловушки, свои деревянные башмаки тоже выкинула, все равно уже не починить, и теперь погрузила ноги в холодную речную воду, тут ей пришло в голову осмотреть свою одежду, нет ли где крови, может, это пятно на изодранной юбке, она оторвала клок, все равно юбка рваная, отшвырнула подальше. Глядя на бегучие воды, спросила себя, А что теперь. Клинок уже вымыла, ощущение было такое, словно она моет руку Балтазара, ту, которую он потерял, а его тоже нет, он тоже потерялся, где. Она вышла из воды, А что теперь, снова спросила она себя. И тут ей пришла в голову мысль, показавшаяся вполне убедительной и удачной, мысль о том, что Балтазар, должно быть, уже в Мафре, дожидается ее, они разминулись по дороге, может, пассарола взлетела сама собой, а Балтазар ушел восвояси, котомку и одеяло оставил просто по забывчивости или, опять же дело возможное, бросился бежать со страху, мужчина тоже имеет право пугаться, а теперь он не знает, как ему быть, то ли ждать, то ли пуститься в путь, эта женщина безумна, ах, Блимунда.

Бежала Блимунда, как безумная, по дорогам, до Мафры уже недалеко, тело было так измотано, две ночи без сна, дух так ликовал, две ночи в сражениях, она догоняет и обгоняет тех, кто идет на освящение собора, если столько народу соберется, им в Мафре не поместиться. Издалека виднеются штандарты и развевающиеся полотнища, заметны толпы людей, до самого воскресенья никто не будет работать, все заняты тем, что украшают и убирают селение к великому дню. Спускается Блимунда в селение, вот дворец виконта, у дверей стоят солдаты из лейб-гвардии, улица запружена каретами и двуколками, здесь остановится король. Она отворила калитку, позвала, Балтазар, но никто не вышел. Тогда села она на каменную ступеньку, уронила руки и поддалась было власти отчаяния, но тут подумала, что не сможет объяснить, откуда у нее одеяло и котомка Балтазара, ведь ей как раз и придется сказать, что она ходила за ним и не нашла его. С трудом держась на ногах, добрела до сарая и спрятала котомку и одеяло под охапкой сухого тростника. Сил возвращаться в дом у нее уже не было. Она легла в ясли и почти тотчас заснула, ибо тело иногда состраждет душе. А потому не видела Блимунда приезда патриарха лиссабонского, он прибыл в богатейшей карете, да еще в четырех каретах ехали его люди, а впереди скакали два всадника, один вздымал патриарший крест, то был круциферарий, [Круциферарий — лицо, несущее крест во время процессии.] а другой был распорядитель, ведавший порядком следования клириков, и тут же были должностные лица из Мафры, они заранее вышли встречать патриарха далеко от селения, трудно представить себе кортеж великолепнее, толпа созерцала его в упоении, Инес-Антония таращилась во все глаза, Алваро-Дього дивился степенно, как подобает мастеру-каменотесу, что касается Габриэла, где-то там болтается, шалопай. И не видела Блимунда, как прибыли из разных мест, но отнюдь не пешим ходом, более трехсот францисканцев, дабы присутствовать на освящении, так сказать, придать оному блеск своим присутствием, будь вместо них доминиканцы, одного монаха недосчитались бы. Пропустила она триумфальное шествие сей рати, маршировали воины божии по четверо в ряд, явились поглядеть, подготовлены ли кельи-казармы, стрельбище, дабы души уловлять, арсенал и пороховой погреб, где за боеприпасы святые дары, явились поглядеть, вышита ли надпись на стяге, In hoc signo vinces, [In hoc signo vinces (лат.) — Под сим знаком победишь. (Имеется в виду крест.)] a если для победы одного лишь знака мало, да будут пущены в ход насильственные меры убеждения. В это время Блимунда спит, неподвижная, словно камень, если не пнут камень ногой, он врастет в землю, трава вокруг зазеленеет, так оно бывает, когда долго длится ожидание.

Под вечер, когда назначенные на тот день празднества завершились, Алваро-Дього с женою вернулись домой, но вошли не со стороны двора, а потому о возвращении Блимунды узнали не сразу, лишь когда Инес-Антония пошла загонять в курятник кур, разгуливающих по двору, она обнаружила в сарае невестку, та спала, но все тело ее яростно дергалось, еще бы, ведь она в тот миг убивала доминиканца, но Инес-Антонии не угадать ее снов. Войдя в сарай, она тронула Блимунду за руку, не стала пинать ногою, не камень ведь, человек, и Блимунда в испуге открыла глаза, не зная, где находится, во сне была сплошная темень, а тут всего лишь сумерки и вместо монаха эта женщина, кто она, ах да, сестра Балтазара, А Балтазар где, спрашивает Инес-Антония, глядите, как бывает, тот же вопрос задавала себе Блимунда, как ей ответить, с трудом поднялась на ноги, все тело у нее ноет, сотню раз убивала она монаха, сотню раз воскресал он, Балтазар еще не может прийти, сказать это все равно что промолчать, не в том вопрос, может он прийти или нет, а в том, почему не приходит он, Надумал остаться в Турсифале управителем, все объяснения годятся, лишь бы давали им веру, порою на помощь приходит равнодушие, так и с Инес-Антонией, она жизнь брата не принимает близко к сердцу, если осведомляется о нем, то из любопытства, и только.

За ужином, подивившись длительной отлучке Балтазара, три дня, как ушел, Алваро-Дього сообщил точные сведения о том, кто уже приехал и кто ожидается, королева и супруга наследника дона Мариана-Витория остались в Беласе, поскольку в Мафре остановиться негде, и по той же причине инфант дон Франсиско отправился в Эрисейру, но больше всего Алваро-Дього гордится тем, что, так сказать, дышит одним воздухом с королем, с престолонаследником доном Жозе и с инфантом доном Антонио, они ведь остановились напротив, во дворце виконта, когда мы ужинаем, они тоже ужинают, через дорогу от нас, эй, соседушка, дай-ка соуса. Равным образом прибыли уже кардинал Кунья и кардинал Мота, а также епископы городов Лейрии и Порталегре, что в Португалии, и городов Пара [Пара (Белен) — город и порт на севере Бразилии, ныне административный центр штата Пара; Нанкин (Наньцзин) — город в Китае, порт в верховьях р. Янцзы.] и Нанкин, что подале, но епископы-то не там, а здесь, весь двор приезжает, дворян без счета, Дай Бог, чтоб Балтазар вернулся в воскресенье, поглядел бы на праздник, сказала Инес-Антония тоном, не допускающим возражений, Вернется, должно быть, пробормотала Блимунда.

В ту ночь она спала дома. Забыла съесть хлеб перед тем, как встать, и, когда вошла в кухню, увидела двух прозрачных призраков, клубки внутренностей, пучки белых нитей, весь ужас жизни, ее затошнило, она поспешно отвернулась и принялась жевать хлеб, но Инес-Антония сказала с беззлобным смешком, Гляди, да ты никак беременна, это после стольких-то лет, бесхитростные слова, удвоившие муку Блимунды, Теперь ничего не будет, даже если бы я захотела, подумала она, вернее, мысленно вскрикнула. В этот день должны были благословлять кресты, картины в часовнях, ризы и прочие предметы культа, а потом монастырь и все его службы. Народ толпился на улицах, в помещения его не пускали, а Блимунда даже из дому не вышла, довольствовалась тем, что видела, как садится король в карету в обществе престолонаследника и инфанта, он должен был встретиться с королевой и их высочествами, вечером Алваро-Дього изложил все наилучшим образом.

Наконец настал славнейший из дней, незабываемая дата, двадцать второе октября года Божьей милостью тысяча семьсот тридцатого, в сей день королю дону Жуану V исполняется сорок один год, и он узрит освящение самого поразительного из всех монументов, воздвигнутых в Португалии, он, правда, еще не достроен, но, как говорится в народе, у кривого бочара и бочка кривобочка. Такие были диковинные церемонии, не описать, Алваро-Дього видел, да не все, у Инес-Антонии все в голове перепуталось, Блимунда пойти пошла, показалось ей, нехорошо отказываться, но то ли спала, то ли бодрствовала, не разберешь. Вышли они из дому в четыре часа утра, чтобы занять на площади хорошее место, в пять построились войска, повсюду пылали факелы, затем стало светать, погожий будет денек, да, сеньоры, Господь хозяин рачительный, теперь уже виден во всем великолепии патриарший престол под балдахином алого бархата с золотою отделкой, земля перед ним устлана коврами, красота, а на алтаре кропильница и кропило, и прочая утварь, уже построилась торжественная процессия, которая обойдет вокруг церкви, впереди выступает король, за ним инфанты и дворянство, по степени знатности, но главное лицо в нынешнем празднестве патриарх, он благословляет соль и святит воду, кропит святою водой стены, видать, маловато ее было, а будь ее сколько надобно, не свалился бы с тридцатиметровой высоты Алваро-Дього, как случится немногими месяцами позднее, затем патриарх троекратно ударяет посохом в большие срединные врата, они закрыты были, как говорится, без Троицы дом не строится, врата отворились, и процессия вошла, весьма сожалеем, что не могут войти ни Алваро-Дього с Инес-Антонией, ни Блимунда, хоть ей-то от всего этого никакой радости, увидели бы церемонии, частью возвышенные, частью трогательные, то приходится падать ниц всем телом, то возноситься всей душою, да не мешкая, вот, к примеру, вычерчивает патриарх концом посоха по кучкам пепла, разложенным по полу церкви, буквы греческого и латинского алфавита, все это смахивает скорее на колдовство, будь по моему веленью и по моему хотенью, чем на канонический ритуал, да и дальше сплошные масонские обряды, тут тебе и сусальное золото, и ладан, и снова пепел, и соль, и белое вино в серебряном сосуде, известь и толченный в порошок камень на подносе, серебряный мастерок, золоченый черпачок и невесть что еще, а уж как патриарх лицедействует и чародействует, одно слово, священнодействует, пускает в ход и благословение, и елей, и мощи двенадцати апостолов, вот так, всех двенадцати, на это ушло целое утро и большая часть дня, было пять часов, когда патриарх начал служить торжественную мессу, на которую тоже потребовалось время, и немалое, наконец отслужил, вышел к амвону, установленному на балконе Дома Благословения, дабы осенить благословением народ, дожидавшийся на площади, семьдесят тысяч человек, а то и восемьдесят, все повалились на колени под шуршание одежек, по всей площади прошуршало, вот мгновенье, сколько лет жить буду, не забуду, дон Томас ди Алмейда произносит с высоты слова благословения, у кого глаза хорошие, тому видно, как губы шевелятся, ушам-то ничего не слышно, было бы это в наше время, загремели бы микрофоны, трубный глас с электронным устройством, всему свету, urbi et orbis, [Urbi et orbis (лат.) — Городу и миру.] истинный глас Иеговы, коему пришлось прождать тысячелетия, чтобы наконец вняла ему земля, но и ныне величайшая мудрость человека состоит в том, что он довольствуется тем, что имеет, покуда не изберет чего получше, вот почему пребывает в столь великом ликовании селение Мафра, что бы там это слово ни означало, с людей довольно и того, что видят они размеренные мановения десницы, сверху вниз, слева направо, поблескивающий перстень, великолепие золота и алых тонов, снежную белизну батиста, слышат, как ударяется посох о каменную плиту, привезенную из Перо-Пинейро, вспомните, что было, гляньте, она кровоточит, чудо, чудо, чудо, последнее движение в своей жизни сделал Франсиско Маркес, когда вытащил подпорку, удалился пастырь со свитою, паства повставала с колен, празднество будет продолжаться, всего освящение продлится неделю, нынче первый день.