А еще одно ожидаемое испытание это аутодафе, не для церкви испытание, церковь от него только в прибытке, и потому что религиозное рвение усилится, и по другим причинам, и не для короля, король тоже в прибытке, потому что во время аутодафе постигнет кара богачей из Бразилии, имущество коих достанется ему, нет, испытанием будет оно для тех, кто вынесет наказание плетьми, либо отправится в ссылку, либо сгорит на костре, на этот раз заживо сожжена будет всего одна женщина, невелик труд написать портрет ее в церкви Святого Доминика, в ряду портретов других людей, тела которых превращены в пепел и развеяны по ветру, диву даешься, отчего мука, которую вытерпели столь многие, не послужила уроком для стольких других, может статься, люди любят терпеть страдания либо ставят верность убеждениям выше безопасности телесной, Бог сам не ведал, какую заварил кашу, когда создал Адама и Еву. Что сказать, например, об этой монахине, которая оказалась в конце концов еврейкою и была приговорена к пожизненному заключению, а взять эту негритянку родом из Анголы, первый случай такого рода, приехала она из Рио-де-Жанейро и обвиняется в исповедании иудаизма, или вот купец из Алгарве, утверждавший, что каждый спасется, будь он верен своему закону, ибо все религии равноценны, и все едино, что Христос, что Магомет, что Евангелие, что Каббала, что горькое, что сладкое, что добродетель, что грех, или, к примеру, этот здоровенный мулат из Капарики, по имени Мануэл Матеус, Балтазару Семь Солнц он не родня, и по кличке Сарамаго, […мулат из Капарики, по имени Мануэл Матеус… и по кличке Сарамаго… — Saramago (порт.) — растение гулявник (водяная режуха).] поди знай, какое будет от него потомство, он отделался покаянием, а обвинялся в том, что был искусником по колдовской части, и с ним еще три молодки, что сказать обо всех этих людях и еще о ста тридцати, которые выйдут на ауто, многие отправятся составить компанию матери Блимунды, кто знает, жива ли она еще.

Семь Солнц и Семь Лун, раз дано ей столь красивое прозвание, пусть уж его носит, не проделали путь от Сан-Себастьян-да-Педрейра до площади Россио, чтобы поглядеть на аутодафе, но большинство горожан не упустило такого случая, и от кое-кого из очевидцев празднества да из архивных документов, которые всегда остаются целы вопреки всем пожарам и землетрясениям, сохранились сведения о том, что видели люди на том аутодафе и кого видели на костре или под плетьми, сохранилась память о негритянке из Анголы, о монахине-еврейке, о священнослужителях, что служили мессу, исповедовали людей и читали проповеди, не будучи рукоположены, о судье из Аррайоласа, у которого с обеих сторон была кровь новых христиан, всего сто тридцать семь человек, ибо Святейшая Служба при мощи своей закидывает сети и вытягивает их полными, приводя в исполнение на свой лад поучение Христа, когда сказал он Петру, что хочет видеть его ловцом человеков.

Великая печаль Балтазара и Блимунды состоит в том, что нету у них такой сети, которую можно было бы закинуть до звезд, чтобы раздобыть эфир, на каковом они держатся, согласно утверждению отца Бартоломеу Лоуренсо, который должен уехать на днях, а когда вернется, неведомо. Пассарола, что прежде напоминала возводящийся замок, теперь словно разваливающаяся башня, столп вавилонский, так и не вознесшийся в небо, лежат вперемешку канаты, прутья, части из парусины и из железа, не осталось и последнего утешения открыть сундук и поглядеть на изображение пассаролы, ибо священник возьмет чертеж с собой, уже положил в дорожную сумку, завтра отец Бартоломеу Лоуренсо отправится в путь, поедет морем, и грозят ему лишь природные опасности, ибо в конце концов с Францией был заключен мир, […с Францией был заключен мир… Утрехтский мирный договор был подписан 11 апреля 1713 г. Мир с Испанией Португалия заключила только в 1715 г.] имело место весьма торжественное шествие сановников юстиции, судей, коррежедоров и приставов, они ехали на богато убранных лошадях и мулах, затем следовали трубачи, за ними дворцовые привратники с серебряными булавами на плече, а замыкали шествие семь герольдов в роскошных налатниках, последний из них нес в руках бумагу, возвещавшую о заключении мира, сперва огласили ее на площади Террейро-до-Пасо под окнами дворца, возле коих находились их величества и высочества, созерцавшие море людское, огласив весть там, отправились возглашать ее с паперти собора, а оттуда на площадь Россио, где была возвещена она с порога больницы, вот и заключен мир с Францией, теперь заключить бы и с другими странами, Но все это не вернет мне утраченной руки, говорит Балтазар, Не думай об этом, у нас с тобой три руки на двоих, отвечает Блимунда.

Отец Бартоломеу Лоуренсо благословил солдата и ясновидящую, они облобызали ему руку, но в последний миг обнялись все трое, возобладала дружба над почтением, и сказал священник, Прощай, Блимунда, прощай, Балтазар, берегите друг друга и пассаролу, ибо когда-нибудь я возвращусь с тем, за чем еду, не золото будет это, и не алмазы, но воздух, что Господь вдыхает, ты будешь хранить ключ, который я дал тебе, и раз уж вы надумали перебраться в Мафру, не забывай наведываться сюда время от времени да приглядывать за машиной, можешь входить и выходить без опасений, ибо усадьбу вверил мне государь, и он знает, что мы там прячем, и с такими словами сел он верхом на мула и уехал.

Вот он уже плывет открытым морем, отец Бартоломеу Лоуренсо, а нам что теперь делать, надежда на полет в небеса отдалилась, ну так пойдем поглядим бой быков, славная это потеха, в Мафре никогда их не было, говорит Балтазар, и поскольку на все представления, что продлятся четыре дня, денег не хватит, потому что в этом году право использования площади Террейро-до-Пасо под арену для боя быков обошлось в немалую сумму, установленную, как водится на торгах, мы пойдем только на последнее представление, завершающее празднество, подмостки со скамьями поставлены вокруг всей площади до самой реки, так что от кораблей, стоящих там на приколе, виднеются лишь кончики мачт, Балтазар Семь Солнц и Блимунда заняли хорошие места, и не потому, что пришли раньше других, а потому, что железный крюк, прикрепленный к культе, расчищает путь с такой же легкостью, как кулеврина, что была привезена из Индии и установлена на башне Святого Жиана, почувствует человек прикосновение сзади, обернется и отпрянет, как перед дулом, наведенным прямо ему в лицо. Площадь вся окружена шестами, у них вымпелы на верхушках, и снизу доверху увиты они лентами, трепещущими на ветру, а у входа в загон красуется портик из дерева, крашенного под белый мрамор, а колонны расписаны под аррабидский камень, а фризы и карнизы раззолочены. На самой высокой мачте укреплены четыре огромнейшие фигуры, расписанные в несколько цветов, и на позолоту не поскупились, а жестяное полотнище знамени являет с обеих сторон преславного святого Антония на серебряном поле, древко и крепления тоже вызолочены, а сверху древко заканчивается плюмажем из разноцветных жестяных же перьев, так искусно раскрашенных, что кажутся они подлинными. На скамьях и в проходах теснится множество народу, а их королевские величества, высочества и вся знать устроились наособицу, глядят из окон дворца, покуда на площади еще трудятся поливальщики, поливают землю водою, числом их восемьдесят и одеты они в мавританские одежды, а на плащах вышиты гербы Лиссабонского сената, простонародье выказывает знаки нетерпения, скорее бы появились быки, плясуны уже покинули площадь, вот ушли и поливальщики, вся арена словно игрушечка, пахнет влажной землей, похоже, что сотворенье мира только-только завершилось, погодите малость, будет здесь и моча, и кровь, и бычий помет, и конский навоз, а если кто из людишек со страху обделается, пускай штаны ему службу сослужат, чтобы не срамился перед честными лиссабонцами и перед Жуаном V.

Вот появился первый бык, появился второй, появился третий, появились восемнадцать пеших тореро, которых Сенат за большие деньги нанял в Кастилии, выехали на площадь всадники, наставили на быков копья, а пешие стали метать в них дротики, украшенные разноцветными вырезными бумажками, а вон того всадника бык обидел, сорвал с него плащ, и всадник поворачивает коня к быку, тычет в быка шпагою в отместку за запятнанную честь. И появляются четвертый бык, пятый, шестой, уже десять их, или пятнадцать, или двадцать, вся площадь залита кровью, дамы смеются, взвизгивают, бьют в ладоши, дворцовые окна словно цветник, а быки гибнут один за другим, и туши их увозят на низких фурах, влекомых шестеркою коней, а ведь упряжка шестернею дозволена лишь лицам королевского рода или самым родовитым, и обстоятельство сие если и не доказывает королевского происхождения либо родовитости быков, то свидетельствует о том, что весят они немало, пусть порасскажут об этом лошади, красивые, впрочем, и нарядно разубранные, сбруя алого рытого бархата, попоны с бахромою из поддельного серебра, такие же наголовники и назатыльники, а бык весь утыкан бандерильями, истерзан ударами копий, внутренности волочатся по земле, мужчины в горячке тискают разгоряченных женщин, и те откровенно жмутся к ним, Блимунда не исключение, с чего ей быть исключением, прильнула к Балтазару, кровь ударяет ей в голову, когда видит она, как бьет кровь ключом из ран на бычьих боках, хлещет, живая, предвестьем смерти, но видение, которое застывает в глазах, от которого стынет взгляд, это безжизненная бычья морда с разинутой пастью, со свисающим толстым языком, быку уже не щипать жестковатые травы полей, разве что на потусторонних призрачных пастбищах, как знать, что ждет этих быков, бычий рай или бычий ад.

Все же рай, должно быть, если есть в этом мире справедливость, не может быть ада после мук, выпавших на долю этим быкам, которых накрыли так называемыми огненными попонами, толстыми, в несколько слоев, заполненными разного рода ракетами, попона с двух концов поджигается, занимается огонь, ракеты взрываются, над всей площадью стоит грохот и сверкают огни, бык словно жарится заживо, и вот несется он по площади, обезумевший, разъяренный, ревет, мечется, а меж тем дон Жуан V и народ его рукоплещут при виде рабьей смерти, быку и тому не дозволено убивать, умирая. Пахнет горелым мясом, но запах этот не оскорбляет обоняния тех, кто привык к кострам аутодафе, в конце концов, быку одна дорога, на блюдо, все-таки польза, от еврея-то лишь имущество останется.

Теперь вносят расписные глиняные фигуры, они выше человеческого роста, руки подняты вверх, ставят их посереди площади, что-то будет, вопрошают неискушенные, может, отдохнут глаза от кровопролития, фигуры-то глиняные, и худшее, что может с ними произойти, это то, что превратятся они в груду осколков, которые придется вымести, испорчен праздник, больше сказать нечего, утверждают скептики, а любители кровавых зрелищ требуют, чтобы выпустили еще быков в огненных попонах, хоть посмеемся мы все вместе с королем, не так уж часто выпадает нам случай посмеяться вместе, и в этот миг появляются из загона два быка и видят в удивлении, что на площади никого нет, только эти страшилища с воздетыми к небу руками и без ног, круглобрюхие и размалеванные, как дьяволы, вот кому отомстим мы за все обиды, и быки бросаются вперед, глиняные страшилища с глухим грохотом рассыпаются на куски, и оттуда дюжинами выскакивают перепуганные кролики, разбегаются во все стороны, за ними гоняются капеадоры [Капеадор — тореро, который дразнит быка, размахивая плащом.] и кое-кто из зрителей, приканчивают дубинками, тут нельзя зевать, кролик удирает, а бык на тебя рога наставил, а народ хохочет громогласно, не зная удержу, и вдруг тон восклицаний меняется, потому что из двух других глиняных кукол, тоже распавшихся на куски, вылетают, хлопая крыльями, стаи голубей, они растерялись от гомона, их слепит резкий солнечный свет, иные утратили способность летать, не могут набрать высоту, попадают в руки зрителей, сидящих на высоких подмостках и жадно хватающих птичек не столько потому, что голубь в тушеном виде кушанье здоровое и лакомое, но чтобы прочесть надписи на листках, прикрепленных к птичьим шейкам, например, такие, В клетке тесной я томилась, знала горе и беду, но, коль к добрым попаду, благо будет мне и милость, Не без страха и сомненья к небу я стремлю усилья, чем взлетают выше крылья, тем губительней паденье, Вырвалась я из темницы, но коль смерть судил мне Бог, пусть бы умереть помог мне от праведной десницы, От руки, что всех разит, мне спасенье высь полета, там, где мрут быки без счета, и голубкам смерть грозит, но не всем, ибо некоторые взлетают кругами, вырываются из водоворота криков и рук, поднимаются все выше, выше, хлопанье крыльев становится увереннее, на высоте их пронизывают солнечные лучи, и летящие над кровлями птицы кажутся издали золотыми.

На следующий день еще затемно Балтазар и Блимунда, взяв с собою лишь узел с одеждой и уложив в котомку кое-какую снедь, вышли из Лиссабона и направились в Мафру.


Возвратился блудный сын, привел жену, и если явился он не с пустыми руками, то лишь потому, что одна осталась на поле битвы, другою же сжимает он руку Блимунды, богаче стал или беднее, спрашивать незачем, ибо всякий человек знает, что есть у него, да не всякий знает, сколько это стоит. Когда Балтазар отворил дверь и предстал перед своей матерью, Марта-Мария зовется она, обняла мать сына, так крепко обняла, словно была в ней мужская сила, но то была лишь сила сердца. На культе у Балтазара крюк, и как же больно, как горестно было видеть на плече у женщины гнутое железо, а не согнутые раковиной пальцы, бережно защищающие то, что так нуждается в защите. Отца дома не было, он трудился в поле, единственная сестра Балтазара вышла замуж, у нее уже двое детей, муж ее зовется Алваро Педрейро, он ремеслом каменщик, по ремеслу и дали ему фамилию, […Педрейро, он ремеслом каменщик, по ремеслу и дали ему фамилию… — Pedreiro (португ.) — каменщик.] случай нередкий, знать бы, по каким причинам и в какие времена дали кому-то, хоть и как простую кличку, такое прозвание, как Семь Солнц. Блимунда стояла в дверях, дожидалась, когда наступит ее черед, старуха ее не видела за спиною сына, да и темно было в доме. Отодвинулся Балтазар, чтобы смогла она углядеть Блимунду, он того хотел, но Марта-Мария углядела прежде то, чего не заметила вначале, может, только ощутила по неприятно холодящему прикосновению к плечу, прикосновению железа, а не руки, но при этом увидела и неясную фигуру у двери, бедная женщина, и больно ей при виде изувеченной этой руки, словно сама изувечена, и тревожно от присутствия другой женщины, и тогда вышла Блимунда за порог, всему свое время, и снаружи услыхала плач и вопросы, Сынок мой любимый, как случилось это, кто тебе это сделал, уже смеркалось, Балтазар подошел к двери, позвал, Войди, в доме зажгли свечку, Марта-Мария еще всхлипывала тихонько, Матушка, это жена моя, она зовется Блимунда ди Жезус.

Следовало бы этим довольствоваться, назвать имя человека и на протяжении всей оставшейся жизни дожидаться, покуда его узнаешь, если когда-нибудь нам будет дано узнать его, ибо одно дело человек сегодня, а другое человек вчера, сегодня он уже не тот, что вчера, но обычай велит задавать новые вопросы, кто были его родители, сколько ему лет, где родился, и думают люди, что так узнают они больше, а иногда и все. С последним светом дня вернулся домой отец Балтазара по имени Жуан-Франсиско, сын Мануэла и Жасинты, уроженец Мафры, постоянно живущий здесь, в этом самом доме, поблизости от церкви Святого Андрея и дворца виконта, а чтобы узнали вы о нем поболе, добавим, что росту он такого же высокого, как и сын, но теперь немного согнулся и под бременем лет, и под тяжестью вязанки дров, которую внес в дом. Балтазар снял с него груз, старик поглядел на сына, сказал, Ну, человече, сразу заметил искалеченную руку, но о ней говорить не стал, промолвил только, Терпеть надо, на то и война, затем поглядел на Блимунду, понял, что это жена сына, протянул ей руку для поцелуя, и вскоре свекровь и невестка уже собирали ужин, а Балтазар тем временем рассказывал, как все было, про битву, в которой потерял он руку, про то, что произошло за годы разлуки, но умолчал, что прожил почти два года в Лиссабоне, так и не подав о себе вести, ибо первая и единственная весть от него пришла сюда всего несколько недель назад в письме, которое отец Бартоломеу Лоуренсо написал перед отъездом по просьбе Балтазара, сообщалось в письме, что Балтазар Семь Солнц жив и скоро возвратится домой, ох, жестоки сердца у сыновей, сами живы, а своим молчанием заставляют стариков почитать себя мертвыми. Он так и не сказал, когда женился на Блимунде, во время солдатской службы или после, и что это за женитьба, как говорится, по закону брак или просто так, но старики либо забыли спросить, либо предпочли не выяснять, заметив вдруг, как необычна внешность молодой женщины, волосы рыжеватые, несправедливое слово, они цветом словно мед, а глаза светлые, зеленые, серые, голубые, когда луч света их озаряет, а то становятся они темными-претемными, цвета земли, цвета мутной воды, и чернеют, едва лишь тень их коснется, поэтому все помолчали, а потом настало время всем вступить в разговор. Отца я не помню, когда родилась, он уже умер, мать сослали в Анголу на восемь лет, прошло только два года, не знаю, жива ли она, вестей так и не было, Мы с Блимундой останемся в Мафре, я подышу дом, Искать незачем, здесь и четверым места хватит, случалось, тут больше народу живало, а за что же сослали вашу матушку, На нее донесли в Инквизицию, Отец, Блимунда не еврейка и не новая христианка, мать ее попала в Инквизицию, была брошена в тюрьму, а потом сослана, потому что, по словам ее, бывали ей виденья и откровения и слышались голоса, Любой женщине бывают виденья и откровения и голоса слышатся, мы все слышим их целыми днями, для этого не надобно быть ворожеей, Моя мать не была ворожеей, и я не ворожу, У тебя тоже бывают виденья, Только такие, какие бывают у любой женщины, матушка, Ты будешь мне дочерью, Да, матушка, Поклянись же, что ты не из евреев или новых христиан, Клянусь, отец, Раз так, добро пожаловать в дом семейства Семь Солнц, Ее уже прозвали Семь Лун, Кто же дал ей такое прозванье, Священник, что нас венчал, Коли священнику приходит в голову этакое, он в ризнице что белая ворона, и все засмеялись этой шутке, ведая одни больше, другие меньше. Блимунда поглядела на Балтазара, и во взгляде друг у друга оба прочли одно и то же воспоминание, разобранная пассарола лежит на полу, отец Бартоломеу Лоуренсо выезжает из усадьбы на муле, он держит путь в Голландию. Повисла в воздухе ложь, что нет, мол, у Блимунды новохристианской примеси, если только считать это ложью, ведь мы знаем, как мало значат подобные вещи для этой пары, для спасения более важных истин порою жертвуешь менее важными.

Отец сказал, Продал я землю, что была у нас в Веле, и не скажешь, что продешевил, тринадцать тысяч пятьсот реалов, а все-таки без нее трудно нам придется, Так почему же вы продали ее, отец, Сам король пожелал купить, и мою, и прочие, Зачем же понадобились королю эти земли, По его повеленью будет строиться там мужской монастырь, разве не слыхал ты об этом в Лиссабоне, Нет, сеньор отец, не слыхал, Сказывал здешний викарий, король такой обет дал, если дитя у него родится, кто теперь сможет зарабатывать хорошие деньги, так это зять твой, каменщики теперь понадобятся. Поели они фасоли с капустой, причем женщины не за столом ели, а стоя в сторонке, и Жуан-Франсиско Семь Солнц спустился в погреб, принес шмат сала, разрезал на четыре части, положил каждую на кус хлеба и раздал всем. Поглядел пристально на Блимунду, но она приняла свою долю и стала спокойно есть. Не еврейка она, подумал свекор. Мария-Марта тоже поглядела на нее с тревогой, потом перевела глаза на мужа, взгляд был строгий, словно она порицала его за хитрость. Блимунда доела хлеб с салом и улыбнулась, не догадывался Жуан-Франсиско, что съела бы она сало, даже если бы была еврейкой, истина, которую надо ей беречь, не в том.